Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— Что?

— Заявление.

Аркадий Павлович держал лист.

— Иван Семёнович…

— Дай сюда.

Он взял его сам.

Он взял лист у председателя из руки — тот не выпускал, и Семёныч потянул, и лист пошёл, — и, не глядя, порвал пополам, потом ещё пополам, и положил обрывки на красную скатерть.

— Не пойду я никуда.

Зал загудел.

— Иван Семёнович, вы что себе…

— Мне шестьдесят восемь лет. — Семёныч стоял к залу спиной, лицом к столу. — Я в этом колхозе с сорок седьмого года. Я в семьдесят четвёртом писал в район, что домкрат неисправный. Мне ответили, что нарушений не выявлено. А человека уже похоронили.

Он повернулся и пошёл со сцены.

— Дегтярёв! — крикнул председатель.

Семёныч не обернулся.

— Лыткин. — Аркадий Павлович не сел. — Выйди из зала.

Я сидел.

— Я тебе говорю: выйди из зала.

Я не встал.

Я не встал не из геройства, а потому, что у меня в этот момент, честно говоря, отнялись ноги, и я боялся, что если встану, то это будет видно.

Председатель посмотрел на Ситникова.

Он посмотрел на парторга — быстро, коротко, так, как смотрят на того, кто по должности обязан сейчас вмешаться, объявить нарушение регламента, призвать к порядку и закрыть вопрос.

Ситников Илья Захарович сидел, положив руки на стол, и смотрел на скатерть.

Он не пошевелился.

Три секунды.

— Лобанов! Тимофеев! Выведите его.

Лобанов сидел в пятом ряду.

Он не встал.

Он даже не повернул головы — сидел, глядя прямо перед собой, и его лицо я потом вспоминал не раз, потому что на нём ничего не было написано вообще.

Тимофеев сидел в первом.

Он медленно поднялся, постоял и сел обратно.

— Александр Иванович!

— У меня спина, — сказал Тимофеев.

И тут в зале засмеялись.

Засмеялись человек тридцать, коротко и зло, и этот смех был хуже, чем если бы кричали.

Я встал сам.

Встал, но не пошёл к выходу, а вышел в проход и остался стоять.

— Аркадий Павлович.

— Что?

— Я никуда не пойду. И вот почему.

Зал молчал.

— Вы сказали: приходит человек с тетрадкой. Вы сказали: вы у меня работаете десять месяцев.

Я смотрел на него.

— Это не мы у тебя работаем, — сказал я. — Это тебя поставили, чтобы ты нам работать не мешал.

Он преодолел эти четыре метра быстрее, чем я успел подумать.

Ударил он правой, сверху, неловко и сильно — как бьют люди, которые последний раз дрались лет тридцать назад, — и попал мне в скулу, чуть ниже глаза.

Меня повело на скамейку.

Я на неё сел задом, ударился поясницей о спинку и минуты, кажется, полторы после этого ничего не слышал, потому что в ухе стоял звон.

Потом я встал.

Он стоял передо мной, красный, тяжело дыша, с растопыренной правой рукой, и в лице у него было полное недоумение: он сам не понял, что сделал.

Я ударил его один раз.

Ударил слева, в челюсть, коротко, от плеча — как учил Витька в мае, когда мы с ним дрались за клубом и он объяснял мне между делом, что бить надо не рукой, а корпусом.

Аркадий Павлович сел на пол.

Он сел на дощатый пол клуба, между первым рядом и сценой, и сидел, опершись рукой, и мотал головой.

Дальше поднялся крик.

Меня схватили сзади за плечи — держал Витька, и держал крепко, и оттаскивал, и говорил мне в ухо что-то, чего я не разбирал.

Мишка орал.

Бабы кричали. Кто-то полез на сцену. Мещеряков зачем-то стал закрывать окно, которое никто не открывал.

Председателя поднимали двое.

Он встал, отряхнулся и пошёл к сцене, и на середине остановился и обернулся в зал, и я думаю, что он в этот момент хотел что-то сказать.

Он не сказал.

Он посмотрел в зал, и в зале стояло триста человек, и все они на него смотрели, и он этого не выдержал.

Крайнов из района закрыл блокнот.

Он встал за столом президиума — невысокий человек в сером костюме, — подождал, пока станет тише, и сказал ровно одну фразу:

— Собрание продолжается. Ставьте предложения на голосование.

И сел обратно.

Голосовали в четверть четвёртого.

Считала счётная комиссия, включая Мещерякова, который считал добросовестно и три раза сбивался.

Первое предложение — переработать положение о премировании до первого апреля и вынести на собрание.

За — двести восемьдесят четыре.

Против — четыре.

Воздержалось — одиннадцать.

Второе — восстановить складской учёт и порядок списания с фактическим предъявлением.

За — двести девяносто один.

Третье — по каждому невыполненному пункту назначить ответственного с фамилией и сроком.

За — двести восемьдесят восемь.

Аркадий Павлович на голосовании сидел в президиуме и рук не поднимал.

Расходились в пятом часу, уже в темноте.

На улице стоял тот же мороз, дымы шли так же прямо, и снег скрипел.

У меня к этому времени заплыл левый глаз.

Мать ждала у крыльца клуба.

Она стояла в стороне, одна, в своём выглаженном платке, и когда я вышел, посмотрела мне в лицо.

— Дай гляну.

Она повернула мою голову к фонарю.

— Скулу рассёк.

— Немного.

— Снегом надо.

Она набрала снега в варежку и приложила, и я стоял и терпел, и мимо шли люди, и почти каждый что-нибудь говорил.

Говорили разное.

Твердохлеб хлопнул по плечу так, что я присел. Гнидин прошёл молча и кивнул. Кузнецова сказала «ой, Петя». Прохоров остановился, посмотрел и произнёс: «Ну ты дурак», и это, судя по интонации, было высшей похвалой.

Один мужик с центральной, которого я не знал, сказал в сторону, что теперь всем будет хуже.

Может, он и прав был.

Мать держала варежку у моей скулы и молчала.

— Мам.

— Молчи.

— Больно.

— Терпи.

Она подержала ещё, потом убрала руку и вытряхнула снег.

— Пошли домой. — Мать взяла меня под руку. — Я щи поставила.

Двадцать первого февраля я встал в шесть и пошёл в мастерскую.

Ничего не случилось.

Я шёл по улице с заплывшим глазом, и мне навстречу шли люди, и все здоровались, и никто не остановился поговорить. В мастерской Сомов выдал мне наряд и сказал, что на третьем комбайне надо перебрать гидрораспределитель.

Я перебрал гидрораспределитель.

В обед пришёл Гнидин и спросил, где ключ на двадцать четыре.

К вечеру я