Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
Первые полчаса говорили о бумагах. Рингельман терпеливо перечислял разрешения, которые уже получены, и те, что ещё предстоит получить. Баварское министерство внутренних дел готово выдать согласие, но просит, чтобы на стройке работали только местные: безработных в Мюнхене хватало. Имперское ведомство здравоохранения ждало заявления, поданного в среду. Окружная управа требовала справку о пожарной безопасности.
— И так далее, — вздохнул Рингельман. — В Баварии всё делается медленно. Зато потом уже не отменяется.
Лобанов терпел это, как терпят зубную боль. Когда Рейнхольд закончил переводить последнюю справку, Лобанов положил ладонь на папку с проектом договора и сказал:
— Хорошо. Теперь про проценты.
Рейнхольд перевёл. В комнате стало тихо.
— Мы говорили в среду, — начал Рингельман. — Расходы на площадку…
— В среду вы сказали «шестьдесят». Я слово помню.
Рингельман развёл руками. Лобанов налился краской, но голоса не повысил. Видно было, что он ночью репетировал эту речь. Говорил он медленно, по бумажке: площадка куплена на паях, чертежи привезла русская сторона, культура тоже, значит, и доли должны быть равными. Ничего нового он не добавил, но и не сдался. Рейнхольд переводил точно, и Иван Палыч слушал, не поднимая глаз, чтобы не мешать.
Тут Штольц негромко заговорил по-русски. Говорил он без акцента, чуть растягивая слова:
— Господа, мне кажется, мы спорим из-за цифры, а не из-за дела. Предлагаю такой выход. Пятьдесят пять на сорок пять в пользу товарищества, но русская сторона получает право назначить технического директора, и этот директор получает подпись на каждой партии. Тогда никто не сможет сказать, что вас обманули.
Лобанов открыл рот и закрыл. Рингельман, которому Штольц тут же повторил то же самое по-немецки, поморщился, но кивнул. Рейнхольд не успел сказать ни слова: оба переговорщика и без него друг друга поняли.
— И кто будет этим директором? — спросил Лобанов.
— Разумеется, Иван Павлович, — Штольц повернулся к нему. — Я бы не хотел, чтобы кто-то другой влезал в это очень тонкое дело.
Иван Палыч не смог сдержать удивления. Директором⁈
— Иван Павлович, это временно, — прочитав удивление на лице доктора, поспешил добавить Штольц. — Пока завод и производство не встанут на ноги.
Взять себя в руки было сложно.
— Я бы хотел сначала посмотреть договоры с вашими подрядчиками, — сказал Иван Палыч. — Раз уж речь о расходах на площадку.
Штольц улыбнулся.
— Конечно. На следующей неделе. Бумаги у бухгалтера, а он в отпуске.
Это было слишком гладко, чтобы быть правдой. Но спорить Иван Палыч не стал. Он заметил только, что Рейнхольд, склонившись над блокнотом, пишет что-то очень быстро, и что ни разу за всё утро Штольц на него не посмотрел.
Встреча закончилась без подписей. Лобанов вышел на лестницу мрачнее тучи и долго молчал.
— Пятьдесят пять на сорок пять, — повторил он наконец, уже на улице. — Это же всё равно проигрыш, Иван Палыч.
— Проигрыш, — согласился тот. — Но с правом подписи. Это не так мало.
В воскресенье Захар пришёл в гостиницу к девяти утра. Швейцар в галунах смерил его взглядом, но, увидев, что студента ждёт русский господин, пропустил. Иван Палыч спустился в вестибюль и забрал его в маленькое кафе за углом.
— Позавтракаем по-баварски, — сказал он официантке.
Через десять минут перед Захаром стояла миска с горячей водой, а в ней плавали две бледные колбаски. Рядом лежали солёный крендель и баночка сладкой горчицы.
— Белые, — пояснил Иван Палыч. — Из телятины. Едят до полудня. Кожицу снимают, а колбаску макают в сладкую горчицу.
Захар попробовал, зажмурился и принялся жевать так, будто неделю не ел. Иван Палыч подождал, пока он расправится со второй колбаской.
— Рассказывай.
— Хорошо живём, Иван Палыч. Общежитие чистое, кормят сносно, лекции на немецком, я половину не понимаю, но записываю. «Бэ-Эм-Вэ» ходил смотреть. Моторы для аэропланов делают, Иван Палыч! Целый цех!
— А соседи?
Захар вытер руки о салфетку.
— Сосед у меня баварец, Фриц. Нормальный парень, только из семьи, где отец служил в ополчении. Он меня на вечера зовёт. Говорит, там собираются патриоты, пьют пиво и поют. Я отказался. — Он помолчал. — Но он такое рассказывал… Мол, в Мюнхене сейчас появилась партия, что за рабочих, но против евреев и коммунистов, и у неё главный не из местных, а какой-то австриец, что говорит так, что зал замирает. Фриц его слышал один раз, говорит, у него от этого мурашки пошли.
— Партия как называется?
— Не помню, длинное название. Рабочая, что ли.
Иван Палыч перестал резать колбаску. Нож остался в руке, и он не сразу понял, что держит его слишком крепко.
Он знал название этой партии. Знал его так же хорошо, как знал год собственного рождения. Национал-социалистическая немецкая рабочая партия. В Москве о ней говорили полушёпотом и с усмешкой, как о кружке неудачников, а он помнил газету из Мариинска, которую читал в больнице, не веря глазам: маленькая заметка, скучная, на третьей странице.
А теперь простодушный русский студент пересказывает за завтраком слова своего баварского соседа об «австрийце, что говорит так, что зал замирает». Не называя имени. Захар не знал его, Фриц, конечно, тоже. В июне двадцать первого это имя ещё мало что значило даже в самом Мюнхене.
А вот Иван Палыч знал. И знал, чем всё закончится через двенадцать лет.
«Вот он и есть, — подумал он. — Тот, ради кого я сюда приехал. Пока ещё никто».
Он аккуратно положил нож на край тарелки, чтобы Захар не заметил, как дрожат пальцы.
— А ещё Фриц говорил, — продолжал Захар, ничего не замечая, — что в понедельник вечером в «Штернекере» соберутся главные, и там будет что-то важное. Что именно, не сказал.
— Понятно, — ровно ответил Иван Палыч. — Спасибо, что запомнил.
— Иван Палыч, а давайте сходим? — Захар подался вперёд, глаза у него загорелись. — Интересно же! Посмотрим, что за выступление. Я бы потом Фрицу рассказал, он бы обзавидовался.
— Что⁈ — воскликнул Иван Палыч. — Нет!
— Почему?
— Потому что… — Он растерялся, не зная, что придумать. — Я приехал не для того, чтобы ходить по пивным на собрания неизвестно чьих партий. — Он взял чашку. — Советский делегат на сборище националистов — скандал на всю Баварию. Лобанов меня