Миротворец - Андрей Алексеевич Панченко
— Ты Таньку береги.
— Берегу.
Бабушка посмотрела внимательно.
— Вот и береги.
После их отъезда в доме стало непривычно тихо. Таня убрала со стола, не позволив мне помогать. Я всё равно унёс тарелки, за что получил полотенцем по руке. Потом мы вышли на веранду.
Вечер был тёплый, безветренный. За забором проехала машина, где-то неподалёку работал генератор. В саду пахло сырой землёй: днем прошел снег и днём растаял. Таня подвинула ко мне чашку с горячим чаем.
— С Максом всё посмотрели?
— Почти.
— Он мало спит.
— Я заметил. Морда снулая и худой совсем, хотя казалось бы — целый мэр. По всем законам природы должен толстеть и наглеть на глазах. Нонсенс.
— Ильич ругается, но сам такой же. Пока вы там были, они всё время куда-то ездили.
Я кивнул. Таня провела пальцем по ручке чашки.
— Серёжа, ты ведь мне что-то сказать хочешь?
Я посмотрел на неё.
— С чего взяла?
— Ты весь день начинаешь со мной говорить, а потом спрашиваешь, где лежат носки. Или сахар. Ты знаешь, где у нас сахар.
Я усмехнулся, но она не улыбнулась. Некоторое время я слушал, как в доме гудит холодильник.
— Помнишь, перед поездкой я говорил, что надо помочь Быкову?
— Конечно помню. Ведь именно из-за этого вы поехали туда. И слава богу вернулись, и мальчик жив.
— Да, мальчик жив, только… Я тогда и сам думал, что вернусь и всё. Дальше будем жить как прежде.
— А сейчас?
Я поставил чашку.
— Сейчас не могу тебе этого обещать.
Она опустила глаза. Потом аккуратно убрала со скамьи сложенный плед и положила на подоконник.
— Тебя опять куда-то отправляют?
— Пока нет.
— Но отправят. — Вопроса в её голосе больше не звучало.
Я не ответил сразу.
— Наверное. Я не могу рассказать подробности.
Она кивнула.
— Это я уже поняла. Не перебивай. — Я закрыл рот. Она повернулась ко мне. — Ты думаешь я дура и ничего не поняла? Ведь всё было плохо. Самойлов выходил ко мне и улыбаясь говорил, что всё будет нормально. Он говорит: всё идёт своим чередом. А потом я слышу, как он в коридоре с Максом разговаривает совсем другим голосом. Они говорили, что нужно готовиться к худшему. И вдруг, всё меняется, как по мановению волшебной палочки. Самойлов растерян, ты спокоен как удав, а суд встает на вашу сторону.
Она вернулась на скамью, села, оставив между нами немного места.
— Рассказывай Серёгин, и не вздумай врать. То, что можно рассказывай.
Я рассказал столько, сколько мог. Что разговор состоялся ещё до приговора. Что мне предложили работу, от которой зависело наше освобождение. Что согласился я сам. Про угрозу возобновить дело говорить не стал. Ей и без этого хватало. Таня слушала, не перебивая.
— А остальные? — спросила она.
— На свободе. Никто их никуда не заставит ехать.
— Тебя заставят?
Я потёр ладонью лицо.
— Я уже согласился.
Она долго смотрела в сад.
— Ты мог мне сказать раньше?
— В письме — нет.
— Через адвоката?
— Не хотел втягивать его.
— А меня сейчас зачем втягиваешь?
В её голосе не было злости. Только усталость. Я бы предпочёл злость.
— Потому что не хочу опять пообещать, что теперь всё будет спокойно, а потом собираться ночью и врать тебе про командировку.
Таня сцепила пальцы.
— Я не знаю, как на это отвечать.
— И не надо сейчас отвечать. Хорошенько подумай сначала. Я говорю тебе правду, и приму любое твоё решение. Не захочешь больше со мной мучится, я тебя отпущу, хотя и очень не хочу этого.
Она покачала головой.
— Ты опять всё за меня решил.
Я сел ближе, но прикасаться к ней не стал.
— Прости.
Она вытерла щёку тыльной стороной ладони. Сердито, будто слёзы мешали ей думать.
— Я не хочу снова приходить в пустой дом и думать, привезут тебя обратно в гробу, или мне придется несколько лет носить тебе передачки в тюрьму. Вот всё, что я сейчас знаю.
Мы сидели до темноты. Разговор несколько раз затихал, потом она задавала новый вопрос. Надолго ли могут отправить. Будет ли возможность звонить. Успею ли хотя бы долечиться. На большую часть я не знал ответа. Один раз чуть не сказал привычное: не волнуйся, всё будет нормально. Вовремя остановился. Когда стало прохладно, я принёс ей теплое одеяло. Она накинула его себе на плечи.
— Ладно Серёгин. Дура я конечно, но как говорится: в горе и в радости вместе. Ни куда я от тебя не уйду, не дождешься. Только ты если знать будешь, когда уезжаешь, скажи заранее.
— Скажу.
— И если не сможешь позвонить, пусть хоть кто-нибудь сообщит, что ты жив.
— Я постараюсь это устроить. — Таня кивнула. Потом взяла меня за руку. Мы ещё долго не заходили в дом.
Быков приехал через два дня. Я как раз возился у бабушки с забором. Ильич оказался прав: работы было ненадолго, если не считать того, что старый столб пришлось выкапывать, а новый искать у соседки в маленьком, забитом хламом сарае. Игорь посмотрел на лопату в моих руках.
— Помощник нужен?
— Ещё один советчик мне точно не нужен. Этот вон уже час руководит.
Ильич, сидевший на перевёрнутом ящике, возмутился:
— Я тебе сразу сказал, что глубже надо.
— Вот и копал бы.
Быков снял пальто, повесил на штакетину и взял вторую лопату. Вдвоём закончили быстро. Ильич проверил столб, толкнув его ногой, и объявил, что теперь до следующего века простоит. Бабушка вынесла воды и велела не расходиться: скоро обед. Мы с Игорем присели на самодельной лавочке, в тени сарая. Он пил медленно, маленькими глотками. Выглядел лучше, чем в день суда. По крайней мере, перестал быть похожим на человека, который всё время прислушивается к далёкой стрельбе.
— Как Антон? — спросил я.
— Потихоньку.
— Врачи что говорят?
— Рука зажал. По остальному пока смотрят. Силы набирает. — Он покрутил пустую кружку. — Ночью просыпается. Сначала не понимает, где находится. Мы свет в коридоре оставляем. Днём ничего. Вчера с матерью ходил в магазин. Сам предложил. А сегодня к своему приятелю собирался.
— Уже хорошо.
— Да.
Игорь наклонился, поставил кружку на землю.
— Я