Я - Красный сын - Николай Миронов

Первым меня настиг пронзительный шум.

Чудовищная, всепоглощающая какофония. Скрежет металла о металл, звучавший так, словно мне в ухо вкручивали ржавый саморез.

Однако в итоге это оказалось всего лишь скрипом дверной петли в соседней комнате.

Меж тем тяжелые, ритмичные удары, похожие на работу парового молота, сотрясали грудную клетку.

«Ч-что… Что происходит?»

Потребовалось время, чтобы понять: это бьется сердце женщины за соседней стеной. Мое собственное сердце не отставало, грохоча пугающе громко.

«Твою ж…» — мысль в голове тяжело ворочалась: — «Как громко...!»

Я попытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Последнее, что я помнил — это асфальт. Мокрые и блестящие дороги ночного Петербурга, визг тормозов автомобиля, вылетевшего на «красный», и тупой удар, погасивший свет.

Я умер? Должен был умереть. Статистика ДТП неумолима, когда тебя сбивают на скорости под сотню.

Но, почему я всё ещё жив?

И этот запах…

Не думаю, что загробный мир должен пахнуть полынью, пылью и старым, слежавшимся деревом. И там вряд ли так громко жужжат мухи! Звук крыльев насекомого напоминал работу бензопилы!

Почему же так громко? Что не так с моим слухом?!

Я с трудом разлепил глаза. Резкий свет полоснул по сетчатке, заставив меня зашипеть и дернуться. Рука инстинктивно взлетела к лицу, чтобы прикрыть глаза, и тут произошло странное… Движение было слишком быстрым. Я не просто поднял руку — я буквально швырнул её к лицу, и кулак врезался в лоб с глухим стуком, от которого, казалось, должны были вылететь зубы.

«Ха?»

Но боли не было. Было лишь удивление.

«Что за...?»

Я лежал на узкой кровати с панцирной сеткой, накрытый лоскутным одеялом. Потолок был низкий, беленый, с трещиной, бегущей от угла, как река на карте. Сквозь небольшое оконце с мутноватым стеклом пробивалось солнце.

Знакомый вид… Словно в деревне у бабушки.

— Кх-х... Надо сосредоточиться, — произнёс я и сразу удивился.

— А?

Голос был чужим. Ломким, мальчишеским, но с какими-то странными обертонами.

Как вообще всё это понимать?

Я сделал глубокий вдох. Очередная волна запахов обрушилась лавиной. Запах навоза (где-то далеко, но отчетливо), запах печеного хлеба, картошки, молока… Запах дешевого табака-самосада, въевшийся в стены, запах машинного масла и... Запах сырой земли.

Не знаю, как я их все узнал, но мысли появлялись сами по себе. Мозг действовал с невероятной быстротой.

Деревня?

Я медленно сел, стараясь контролировать каждое движение. Тело казалось чужим, но не в том смысле, как бывает после долгой болезни. Оно было слишком отзывчивым. Словно меня пересадили из старых «Жигулей» за штурвал истребителя, и малейшее касание рычага грозило уходом в штопор.

Как так… Да что со мной?

Я посмотрел на свои руки.

Маленькие... Даже слишком! Это были руки ребенка лет двенадцати!

«Невозможно».

Паника, холодная и липкая, попыталась захватить моё сознание.

Я — учитель истории, сорокалетний мужик, черт побери! Какой, к дьяволу, ребенок?

Сон? Кома? Бредовые галлюцинации умирающего мозга?

Ничего не понимаю…

Я огляделся. Комната была бедной, но чистой. На стене — отрывной календарь. Цифры были мелкими, но я видел их так четко, будто смотрел в микроскоп.

«24 мая 1950 года». Среда.

Тысяча девятьсот пятидесятый?

«Что?»

Это какая-то шутка? Я попал в прошлое?

Взгляд скользнул ниже, на тумбочку. Там лежала стопка книг, перевязанная бечевкой, и газета «Правда». Заголовки пестрили лозунгами: «Великая сила сталинской дружбы народов!», «За высокий урожай — дело чести каждого колхозника!».

— Да вы шутите…

Я встал. Пол под босыми ногами натужно скрипнул, и этот скрип эхом отдался в ушах. Не могу понять, почему так обострился слух?

Я подошел к небольшому зеркалу, висевшему у рукомойника.

— А?

Из мутной амальгамы на меня смотрел вихрастый пацан.

Темные волосы, жесткие, как проволока. Черты лица правильные, но какие-то... Слишком резкие для деревенского мальчишки. И глаза…

Ярко-голубые. Пугающе голубые. В них не было того детского простодушия, которое ожидаешь там увидеть. В них сейчас плескался ужас взрослого человека, осознавшего немыслимое!

Вообще не узнаю!

Я невольно прикоснулся к щеке. Кожа была теплой. Я ущипнул себя. Больно? Нет.

— Хм…

Я сжал кожу сильнее. Еще сильнее. Пальцы побелели от напряжения, но боли не было! Я надавил ногтем, пытаясь проткнуть кожу. Ноготь согнулся, но на щеке не осталось и следа!

Что вообще со мной такое…

— Так, — выдохнул я: — Спокойно, Сергей. Включаем логику… Ты умер. Точно умер. И очнулся в пятидесятом году? Допустим. Ты ребенок и тебя невозможно поранить... И ты слышишь, как в соседнем доме, метрах в пятидесяти отсюда, кто-то наливает воду в стакан…

Это было самое невероятное.

Я это слышал. Вода, дыхание, сердцебиение…

Я нервно сглотнул.

А затем вдруг в памяти всплыли образы. Не мои. Чужие, но ставшие моими.

Воспоминания юнца, чьё тело мне досталось.

Украина. Колхоз имени Ильича. Мои «родители» — простые крестьяне, нашедшие меня в поле двенадцать лет назад.

А затем… Странный корабль, который они спрятали в амбаре, завалив сеном и старым хламом, настрого пригрозив мне туда не ходить и никогда не вспоминать об этом. Они боялись. Боялись, что меня заберут. Боялись НКВД.

Они назвали меня — Иван.

Просто Иван. Без фамилии, потому что документы «потерялись» во время войны (удобная ложь, спасшая многим жизнь).

Пазл сложился с сухим щелчком, как затвор винтовки. Я окончательно вспомнил всю «свою» жизнь!

Пятидесятый год. Украина. Космический корабль. Суперслух, суперзрение, суперсила и невероятно прочная кожа, а также множество воспоминаний этого юнца, прожившего всего лишь двенадцать лет.

Я сглотнул.

В это было почти невозможно поверить, но, похоже…

«Я Супермен»

Вот только…

Явно не тот, из Канзаса, что носит трусы поверх трико и спасает кошек с деревьев под аплодисменты Метрополиса.

Нет. Если это СССР, а точнее УССР, то…

Я — тот самый? Из комикса «Красный Сын»? Тот, который станет знаменем Советского Союза. Тот, который должен пожать руку Сталину. Тот, который в оригинале превратил мир в глобальный концлагерь под своим чутким надзором!

— Чёрт бы меня побрал…

Я невольно осел на пол, прижавшись спиной к прохладной стене.

— Вот это я попал, — выдохнул я: — Вот это, бл*дь, урок истории!

*

Что ж, полагаю, смирение благодетель?

Первые часы были самыми сложными.

Мне нужно было научиться «фильтровать» всё.

Сейчас, несомненно то, что