Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

После доброго часа парки, когда кожа горела румянцем, а мышцы расслабились, как тряпичные, всех выпроводили в предбанник. Там огромные кадушки с холодной водой из Днепра ждали смельчаков. Макс первый бухнулся с гиканьем: «Воооот это даааа! Огонь!» Даже Садко ахнул, окунаясь. Лиза лишь облилась с ковшика, вскрикнув звонко. «От крови да силы!» – одобрил Славута.

Пиршественный зал, что был при бане, встретил их теперь не тревогой, а яствами. Столы ломились. Дымящиеся щи со сметаной, целый лось на вертеле, стерлядь паровая в шафране, караваи пшеничные с маслом, творог с малиной, медвяные оладьи, кувшины с ягодным морсом и, конечно, тёмный, хлебный квас в деревянных жбанах.

«Ешьте, гости дорогие, не стесняйтесь!» – приглашал князь, уже весёлый и розовый от бани. «За ваше здоровье! За удачу в пути!»

Ели вдохновенно, молча, сосредоточенно. Буян уминал лосину кусками, Сокол причмокивал над стерлядью, Макс уплетал мясо восстанавливая силы. Лиза с наслаждением пробовала творог с малиной. Артём запивал медвяный пряник квасом, думая, что рецепт идеален. Даже Громобой ухмылялся, обгладывая кость. Садко чинно отвечал на вопросы князя о пути, но глаза его светились сытым покоем.

Княжеские сени были тихи и прохладны. Для команды «Удачи» отвели целую палату с деревянными полатями, застеленными мягким сеном и чистыми, льняными полотнищами. Медвежьи да волчьи шкуры лежали сверху – тепло и мягко.

«Спокойно вам, богатыри, спать», – сказал боярин-ключник, гася лучину у двери. «Сон наберитесь, сила вам завтра нужна.»

Один за другим они рушились на полати с тяжёлыми вздохами удовлетворения. Буян захрапел первым, как пила. Стрела и Ярило что-то бурчали во сне про вёсла. Макс просто рухнул плашмя и замер. Лиза, укутавшись в шкуру, улыбалась во сне, прижимая руку с перстнем к щеке. Артём, положив Осколок Велеса под подушку, вглядывался в темноту. Пророчество, Киев, Тьма… Но тело было расслаблено, мысли вялы. «Завтра…» – успел подумать он, прежде чем тепло бани, сытость и усталость сомкнули его веки.

Садко сидел у приоткрытого окошка, глядя на звёзды над Киевом. Гул города стих. Только скрип стражниковых шагов да далёкий лай собак нарушали тишину. Он потрогал свежий, чуть покрасневший от веника бок. «Сила вернулась, – подумал он. – Завтра – к Днепру. К порогам. К морю. К битве.» Он лёг на своё место, натянул шкуру. Тихий храп, ровное дыхание спящих, запах дуба и свежего сена – мир и покой окутали палату. Княжеский Киев охранял их сон. А завтра… завтра будет новый день Пути.

Их прибытие в Киев закончилось глубоким, заслуженным сном героев, окутанных теплом, сытостью и миром, дарованным за подвиг, перед новыми испытаниями.

Заря над Киевом алела, как раскалённый щит, когда ладья «Морская Удача» готовилась к новому переходу у княжеской пристани. Воздух был свеж, пахнул речной сыростью, дымком очагов и… грустью прощания.

Князь Владимир Световид стоял на крутом яру, могучий, в кольчуге, сверкавшей росой. Рядом – княгиня Зореслава, статная, с лицом, кротким и мудрым, как у древней берегини. Она держала в руках плетёную корзину, прикрытую чистой холстиной.

– В добрый час, варяги! – грянул князь, и голос его раскатился по воде. – Пусть Стрибог наполнит паруса, а Перун хранит от стрел в спину! Помните: Киев – вам щит и причал!

Княгиня шагнула к самому краю, кивнула ключнице. Та, ловко спустившись по тропке к самой воде, передала корзину Буяну, ловко ловившему поклажу.

– Возьмите, гости дорогие, – прозвенел голос Зореславы, нежный, но слышный над рекой. – Не золото, не серебро. Хлеб наш киевский, с мёдом да маком. Творожок с морковью сладкой. Да травок сушёных – от лихорадки, для ран. И… – она чуть смутилась, – гостинец от меня лично. Шишечки дубовые, жёлуди. Посейте их у гор Ирийских, где путь ваш ляжет. Пусть Русь там памятью прорастёт.

Буян, тронутый, чуть не уронил корзину. Садко склонил голову глубоко: – Благодарствуем, Княже! Княгиня свет-Зореслава! Доброта ваша – как вода живая в пути! Помянем у гор чужих!

Лиза, стоявшая у борта, помахала рукой. Ей вдруг стало жаль оставлять этот гостеприимный град, тёплую баню, добрые лица. Артём кивком головы почтительно поблагодарил, уже мысленно раскладывая травы по свойствам. Макс, потрогав Коготь Перуна, крикнул: – Спасибо! Вернёмся – расскажем, какие горы!

Команда дружно грянула: – Слава Киеву! Слава Князю! Слава Княгине!

Громобой, стоявший у кормила, хрипло буркнул: – Отдавай концы! Греби, братва! Река не ждёт!

Дни потянулись вниз по седому Днепру-батюшке. Леса по берегам редели, уступая место ковыльным просторам Степи – Дикого Поля. Воздух стал суше, пахнуть полынью да горячей землёй. Солнце грело всё сильнее.

«Удача» шла на вёслах и под малым парусом. В трюме и на палубе лежала щедрая киевская дань: мешки с зерном, круги сыра, бочонки с хрустящими огурцами в рассоле, связки вяленой оленины, бурдюки с крепким квасом. Сокол, поглаживая живот, приговаривал:

– Эх, княгиня наша – золото! В Царьграде и не съесть так славно! Берсерк, не жри всю солонину разом! На пороги силы понадобятся!

Пороги. Это слово висело над всеми, как грозовая туча. Садко часто совещался с Громобоем и Кречетом, вглядывавшимся в даль с мачты. Артём сверял их рассказы со своими смутными знаниями и тихими подсказками Осколка Велеса, теплевшего у сердца.

Однажды Кречет крикнул сверху, голос его был напряжён: – Белая вода впереди! Шум! Камни видны!

Сердце у всех ёкнуло. Подошли к началу страды.

Река вдруг ожила, взбесилась. Мирный поток сменился ревущим хаосом. Вода, белая от пены, кипела меж чёрных, скользких скал, торчащих, как клыки спящего дракона. Воздух дрожал от непрерывного гула, похожего на яростный рёв тысячеголового зверя. Это был первый из грозных Днепровских порогов – Ненасытец.

Громобой, встав у руля-сторчища, преобразился. Исчез хриплый брюзга, остался только кормчий, выкованный из стали и опыта. Глаз его, единственный и прищуренный, горел холодным огнём. Голос, перебивая рёв воды, рубил воздух, как топор:

– Нос на волну! Лево руль! Греби, Ярило-Сокол, греби! Вали, Берсерк, вали веслом! Правая гряда! О-о-о-па! Лиза, держись за борт! Макс, шест левей! Камень под килем! Буян, глубину!

Дружина работала как единый организм, прошитый нервами и волей Громобоя. Мышцы вздувались под кожей, лица искажались от напряжения, вены на шеях наливались кровью. Вихрь и Стрела в такт вбивали вёсла в бурлящую воду. Буян, свесившись за борт, выкрикивал глубину, его голос срывался на