Илья Бердников - Вояж Проходимца

Эта девушка умерла для меня, будучи вычеркнутой из моей жизни, словно неудавшиеся строки из рассказа. С нею умерли мои планы, цели, желания, оставив в душе большую и болезненную дыру. Но я выжил, поболев какое-то время. И даже стал старше и мудрее внутри. Пустота заполнилась новым смыслом. Горечь потери смылась прощением. Христос учил людей прощать, и в этом есть глубочайшая мудрость: когда мы прощаем, то не просто освобождаем нашего обидчика, но, в первую очередь, освобождаемся сами. К тому же, положа руку на сердце, я должен был признать: сейчас все было проще из-за того, что миндалевидные, умные и такие милые глаза Ками были рядом. Вот такой я, оказывается, эгоист.

Эгоист, кряхтя и сопя, перебрался через утонувший наполовину в песке ствол дерева — топляка, принесенного приливом, и остановился, вглядываясь в прибрежную линию. Чем-то она неуловимо напоминала берег Англии: высокий известковый обрыв с зелеными волнами покрытых травой холмов наверху и узкой полосой пляжа внизу. Ветер, волны, птицы, моросящие дождем низкие облака, которые, казалось, катятся по верхней кромке обрыва… Ни следа человека. И криков также не было слышно.

Я приложил ладонь козырьком к глазам, всматриваясь в море. Может, с лодки кричали? Какая-нибудь местная рыбачка Соня?

— Ну и куда вы пялитесь, Алексей Павлович? — ворчливо проговорил кто-то у меня за спиной.

Я резко повернулся и узрел Санька, сидевшего под самым стволом дерева. Штурман явно замерз: на бледном лице ярко выделялись фиолетовые губы и желтоватые белки глаз.

— Фу-ух, — выдохнул я. — Ты тоже здесь. Живой, целый? А чего под деревом лежишь?

— Да холодно зверски, — простучал зубами Лапшич. — От ветра укрылся. Знаешь, кажется, мне сейчас холоднее, чем там, в горах.

— Это от того, что ты промок, — заметил я. — Чего костер не развел?

— Ни спичек, ни зажигалки, — проклацал зубами Санёк. — А Ками здесь?

— Здесь-здесь… Ты б пробежался, что ли…

— Лех… — Санёк прокашлялся, покрутил головой, словно собираясь с мыслями. — Слушай, это же Дорога, верно? Ну то что мы не разбились, а оказались здесь, в воде? Это ты нас закинул?

— Это Дорога, Сань. Вот только никуда я нас не закидывал. У меня во время падения мозг напрочь отключился. Похоже, что Дорога все решила сама.

— Не, — не поверил Санёк. — Дорога сама не решает и ничего не делает. Она ж — немыслящая структура! Иначе за несколько тысяч лет кто-нибудь да вышел с ней на контакт…

— Значит, это воля Божья.

— Ну что ты из крайности в крайность! — поморщился Санёк. — Тебя в твоих скитаниях по голове часто били? А то все тебя чего-то в духовные сферы заносит.

Я пожал плечами, взобрался на самую высокую ветвь топляка, замер, вглядываясь в пляж.

— Слушай, ты не видел здесь женщину? На берегу или в лодке… Мы с Ками слышали, что баба какая-то кричала, а где она — ума не приложу. Может, все-таки чайка?

Санёк негодующе вылупил на меня глаза:

— Так это я орал.

Мы перетащили Ками к дереву, неплохо при этом согревшись, насобирали мелких веток, набросанных по пляжу, настрогали «кинжалом» щепы и разожгли костер моей зажигалкой, к счастью не испортившейся от морской воды. За толстым стволом топляка, защищавшим от ветра, да еще и с излучавшим тепло костром можно было жить. Даже несмотря на время от времени брызгавший дождик. Развесив на ветвях вещи и оставив Санька следить, чтобы они не загорелись от костра, а заодно ковырять «кинжалом» костюм Ками, я поспал пару часов, а проснувшись, размялся и снова отправился в воду. На этот раз — чтобы отыскать рюкзак штурмана. Санёк утверждал, что он оказался в воде совсем недалеко от берега и, сбросив рюкзак, выбрался на сушу прямо напротив дерева. Стало быть, если я немного поныряю, держа ствол как ориентир, то смогу обнаружить рюкзак.

Нырять было холодно, но я был раздет до трусов, да еще и регулярно бегал к костру — греться. Конечно, существовала некоторая угроза подхватить пневмонию, но сейчас я предпочитал об этом не думать: содержимое рюкзака было важнее. Никто из нас не знал, в каком мире мы сейчас находимся и как далеко от населенных мест. На песке пляжа не было видно ни одного человеческого следа, не считая наших, а в море не наблюдалось ни судна, ни паруса. Конечно, я подозревал, что мы все-таки на Сьельвиване, потому что скафандр Ками потерял весь запас энергии, хотя, по идее, должен был функционировать в средах намного более агрессивных, нежели морская вода… но твердой уверенности все-таки не было.

Полчаса ныряния окончательно вымотали меня, но результат был налицо: рядом с костром лежали Санькин рюкзак, разгрузка и бронежилет — все, что штурман скинул в воде.

Я насухо растерся высохшей футболкой, после чего снова повесил ее сушиться, а на голое тело накинул куртку, которая, как ни странно, также просохла, словно шкура плазмозавра, из которой она была сделана, совсем не впитывала воду. Впрочем, как и хитро устроенная подкладка. Куртка нагрелась изнутри от костра, так что натянуть ее было сущим блаженством. Вот только штаны до сих пор были влажными, хоть и горячими, так что я, натянув их, сел поближе к огню, чтобы продолжать сушку.

В спасенном рюкзаке Лапшича, кроме армейского пайка, пары универсальных аптечек, ненужных сейчас патронов 5,56 (винтовки-то не было), коробки двенадцатого калибра к дробовику и пары гранат к подствольному гранатомету, оказался тот самый кольт «Питон» из нержавеющей стали, что принадлежал когда-то Дженнифер, чертовой американке, которая здорово подставила нас в предыдущем мире.

— Чино его мне в рюкзак сунул, после того как обезоружил, — поделился Санёк, вертя в руке блестящий револьвер. — Сказал: «Сам неси свою пукалку». Коз-зел!

— Ты бы его протер и высушил, — заметил я, кивнув для примера на разобранный FNX-9.

Все детали своего пистолета я тщательно протер и заботливо разложил возле костра на разрезанное пополам бревнышко. Потом смажу. На счастье, в рюкзаке штурмана обнаружились и масленка, и оружейный спрей. Ржавчина — не шутка. А оружие всегда должно быть в порядке, это одна из заповедей Дороги. Хорошо хоть пистолет состоял наполовину из пластика, наполовину из нержавеющей стали, а патроны к нему были со специальным покрытием, вроде напыленного тефлона, должного противостоять сырости тераинских джунглей. Здесь американцы, от которых мне достался ствол, постарались на славу.