Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Кремень вздохнул. Спокойно. Глубоко. И сделал то, чего Макс никак не ожидал.

Он просто обнял его.

Руки Кремня сомкнулись за спиной Макса. Не резко. Плавно. Неотвратимо. Как сходятся плиты древнего дольмена.

Первый уровень силы. Макс не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Его руки, обхватывающие Кремня, оказались прижаты к собственному телу. Грудная клетка сжалась. Он попытался дёрнуться, вырваться – бессмысленно. Это были не руки – стальные обручи, выкованные титанами. Он был скован. Паника, острая и холодная, заползла в горло. Коготь Перуна бешено забился, но не добавлял силы – лишь беспомощно жёг изнутри.

Металлические тиски. Второй этап. Кремень чуть сжал объятия. Не рывком. Плавным, неудержимым нарастанием. Макс взвыл от нечеловеческого давления! Ему казалось, что рёбра вот-вот сложатся, как хворост! Позвоночник заскрипел! Воздух выдавило из лёгких со свистом! В глазах поплыли красные круги. Он видел лишь грубую ткань рубахи Кремня перед лицом, чувствовал его спокойное, ровное дыхание. Сила этого объятия превосходила всё, что Макс мог вообразить. Это была не мышечная мощь. Это была сила самой земли, тяжесть скалы, неотвратимость ледника.

«Он… сломает меня… просто так…» – пронеслось в помутневшем сознании.

Край бездны. Третий этап. Кремень чуть усилил давление. Темнота поплыла перед глазами. Звуки круга стали глухими, как из-под воды. Холод разлился по телу, несмотря на жар Когтя. Сознание уплывало. Макс обмяк, перестав сопротивляться. Осталась только животная, леденящая ужасом мысль: «Конец…» Кремень почувствовал это. Именно в этот миг, на самой грани, он ослабил хватку, ровно настолько, чтобы Макс не сломался, но не настолько, чтобы тот мог вырваться.

И прежде чем Макс успел вдохнуть или понять, что происходит, Кремень двинулся. Плавно, мощно, как медведь. Он высвободил одну руку, подхватил Макса за пояс, а другой – под плечо. И легко, будто пушинку, поднял его над головой на вытянутых руках!

Мир перевернулся! Макс взвился в воздух! Он увидел огромный, ревущий круг снизу, лица, искажённые восторгом! Увидел строгое лицо старейшины! Увидел Кнута, смотрящего вверх без тени улыбки!

Пыль и пот забились в нос. Увидел Громобоя: в его единственном глазу читалось изумление. Увидел Садко, открывшего рот от удивления и Артёма, смотревшего вверх опираясь на посох.

Захват Кремня был всё так же непоколебим! Макс забился, попытался вывернуться – его тело было скованно железной волей поднявшего его. Он был беспомощен, как младенец. Страх сменился унизительным осознанием абсолютной власти этого человека. Коготь Перуна пытался вспыхнуть, но его свет был жалким, потерянным в этой мощи.

Кремень держал его так. Целую вечность. Под оглушительный, безумный рёв толпы, сливавшийся с воем волынок. Солнце слепило Макса с высоты. Потом, так же плавно, Кремень вернул его на землю. Не бросил. Поставил на ноги перед собой, как ребёнка. Отпустил.

Макс шатнулся, едва не упал. Глаза не фокусировались. В ушах стоял звон. Грудная клетка ныла дико. Он смотрел на Кремня, не в силах вымолвить слово, весь дрожа от пережитого ужаса и адреналина.

Кремень посмотрел на него. Его стальные, бездонные глаза казались спокойными. Он кивнул, коротко и твёрдо. И похлопал Макса по плечу – ладонь легла тяжело, как плита, но без злобы.

– Молодец, – произнёс Кремень. Его голос был низким, глухим, как перекатывание валунов. И он… засмеялся! Не злорадный смех. Глубокий, грудной, искренний смех человека, видевшего многое и оценившего дерзость юнца. Смех, в котором было уважение к попытке, сколь бы безнадёжной она ни была.

Старейшина ударил посохом о землю, заглушая рёв круга.

– РАСХОД!!! ПОБЕДА КРЕМЕНЮ! КАК ВСЕГДА!

Рёв достиг апогея!

«КРЕМЕ-Е-ЕНЬ! НЕПОКОЛЕБИМЫЙ!» «СЛАВА СИЛЕ ЗЕМЛИ!».

Музыка взвилась победным маршем Перуна. Макса никто не подбрасывал. На него смотрели теперь с новым чувством – не с восторгом победителя, а с глубоким уважением к тому, кто осмелился бросить вызов Скале и остался цел. Это была иная честь. Честь признания своей меры перед истинной силой.

Кремень ещё раз кивнул Максу, его смех стих, в глазах осталось что-то древнее и непостижимое. Он развернулся и пошёл прочь, сквозь расступающуюся толпу, обратно к тени священного дуба. Тяжело. Непреклонно. Как уходит сама гора.

Бер первым подскочил к Максу, подхватил его под руку, видя, что тот едва стоит.

– Живой?! Целый?! – закричал он, смеясь, но в глазах был искренний испуг и уважение. – Ну ты даёшь, гость! Кремня вызвал! Да тебя в легенды запишут просто за то, что ты после его объятий дышишь!

Макс молчал. Он только обнял Бера в ответ, крепко, по-братски, ища опоры. Его всё ещё трясло изнутри. Он поймал глаза Садко, Громобоя, Артёма. В них читалось всё: ужас, облегчение, гордость и безмерное уважение. Даже Громобой кивнул ему, и в его единственном глазу светилось редкое одобрение. Они прошли сквозь толпу, Кнут шёл рядом, его металлический взгляд был прикован к Максу.

– Ну что, Приреченск? – спросил Кнут тихо, когда они вышли из шумящего круга.

– Понял теперь, что сила бывает разная? Что Кремень – это не человек? Это – Стихия в облике мужа. Он похлопал Макса по плечу, значительно легче, чем Кремень.

– Ты сегодня стал Братом Хортицы не за победу. За смелость посмотреть Бездне в лицо. И остаться на ногах. Иди. Отдохни. Ты это заслужил. Путь к Каменному Поясу требует не только ярости, но и мудрости, которую ты сегодня… коснулся.

Макс молча кивнул, глотая ком в горле. Коготь Перуна в его руке был тёплым, но тихим. Урок был усвоен. Гордыня сгорела в объятиях Кремня. Осталось глубокое, леденящее уважение к древней силе этого мира и трепетное понимание, что их путь только начинается, и враг у Кавказа может быть страшнее даже Кремня. Он пошёл к Дому Пути, чувствуя каждую ноющую кость, но и новую, незнакомую твёрдость в душе. Он посмотрел на спину удаляющегося Кремня. Скала. Теперь он знал, что такое настоящая сила.

(Остров Хортица, берег Днепра. Утро следующего дня после поединков)

Солнце, ещё нежное, золотило капли росы на траве у пристани и на крышах низких, уютных срубов «Гнезда Берегинь». Воздух пах речной свежестью, дымком печурок и терпким ароматом сушёных трав. Здесь, вдали от гулкой кузницы духа мужчин, царил иной ритм – спокойный, напевный, глубокий.