Предел. Выживание - Евгений Сладков
Последнее мешало разрешению и другой проблемы. Каждый день без нормального чтения дневника-наследия становился невосполнимой потерей. Каждое утро я украдкой проверял метку «неживых» и делал вид, что её край не стал заметнее. Каждую ночь, когда лагерь затихал, а Мела под боком начинала размеренно сопеть, думал о Бесцветном Мире и возвращался к столу на горе черепов. Возвращался пока только мысленно…
Гарнизон появился из снега не сразу. Сначала откуда-то оттуда до нас докатилась волна:
— Стены! Впереди — стены!..
Колонна отреагировала не радостью.
Сперва поднялись головы. Потом первую волну дополнил шёпот, укатившийся ещё дальше по колонне. Затем один из обозных расплакался и выругался так искренне, что даже молчаливый Скала уважительно покосился.
Люди начали ускоряться, хотя командиры тут же принялись орать, чтобы никто не нарушал порядок и держался своего места. Только вот вид стен после долгой дороги действует на голову хлеще дешёвого пойла. Кажется, что там, за воротами, безопасность, горячая похлёбка и возможность снять сапоги, не опасаясь, что грязь откусит тебе ногу вместе с носком.
Себя я тоже поймал на этой глупости.
Стены. Башни. Сигнальные мачты. Ров, пусть и заваленный снегом. Люди наверху. И над всем настолько хмурое небо, что казалось, как за облаками ворочается что-то большое и очень голодное.
А потом ветер сменился, и вся радость от достижения первой цели разом рухнула.
До нас донесло запах.
Кровь.
Не свежий удар, не бойня прямо сейчас. Куда хуже. Тяжёлый, тёплый, въевшийся запах лекарского двора, где кровь успели размазать по доскам, втоптать в солому, смешать с отварами, перегаром, потом, гноем и дымом. Гарнизон всё ещё большей частью скрывался снегом, а уже дышал на нас так, будто у него внутри гнила огромная рана.
Лаврия оглянулась на нас и произнесла с интонацией, которую очень хотелось наречь могильным хладом:
— Наша опорная точка.
— Выглядит как место, куда опёрлись слишком сильно, — тут же пробормотал Кирон, но никто так и не засмеялся в ответ.
Гарнизон стоял на низком каменном выступе между трактом и промёрзшей речкой. Когда-то его, наверное, строили красиво: правильные стены, могучие башни, внутренний двор, отдельные корпуса для всего и вся, склады, казармы, сигнальные вышки с разных сторон. Сейчас всю красоту с него содрали, как кожу с Каменного Кабана.
Чем ближе к стенам мы подбирались, тем всё больше деталей становилось заметно.
Во внешнем рве сквозь снег теперь угадывались сломанные повозки и колья, некоторые ещё торчали под неправильными углами. Перед воротами местами лежали перевёрнутые фургоны. Часть уже использовали как временную баррикаду, а другие в качестве места, куда складывали вещи погибших.
На стенах стояли не только Воины. Академические нашивки и чужие гербы. Чёрные, серые и белые плащи известных сил и даже рвань простого люда. У одного парня на башке шлем был явно не по размеру — сползал на нос, и потому приходилось придерживать его плечом, потому как обе руки занимал арбалет. Невероятно внушительный арбалет. Прямо символ цивилизации и её выживания несмотря ни на что: мальчишка, который ещё вчера горя не знал, теперь целится в белую пустоту и надеется, что успеет понять, когда она возжелает его схарчить.
У самих полузакрытых ворот нас ожидаемо встретили никак не фанфары.
Нас встретила очередь.
Три ряда телег. Две с ранеными. Одна с мешками зерна, поверх которых сидел старик с перевязанной головой и ругался с часовыми. Пешие беженцы сбились в кучу у правой стороны, где один писарь с красными от холода пальцами пытался записывать имена. А другой рядом зачёркивал имена в толстом журнале. У этого лицо было мертвее, чем у некоторых мёртвых.
— Академия! — рявкнул Малактор где-то впереди. — Колонна восточного направления! Открывайте согласно приказу чрезвычайного штаба!
Сверху ответили не сразу. А когда всё же это произошло, то следом створки ворот начали расходиться с таким скрипом, будто гарнизон не очень-то и рад нашему прибытию и нисколько не горит желаем пускать кого-либо внутрь. И с этим я на его месте был бы согласен. Ты и так давишься ранеными, обозами, чужими приказами и близкой Ордой, а тут к тебе подваливает уже не просто тысяча вчерашних учеников, а раза в два-три больше всякого люда. Говорить «сброда» не хотелось, но именно на него мы более всего походили, обляпанные известной субстанцией.
Внутренний двор оказался хуже внешнего вида. Если дорога полнилась грязью похода, то здесь начиналась грязь войны. Войны за выживание.
Слева вдаль уходили лекарские навесы, под которым кричали не прекращая. Кричали по-разному. За время в пути мы самую малость, но уже научились различать оттенки. Крик свежей раны пронзительно рвётся наружу, от ожога — захлёбывается. А крик от срыва техники чаще всего вообще не похож на человеческий: тело пытается объяснить, что внутри всё перепутали, но способов выразить всю глубину произошедшей ошибки ему не выдали.
Справа — склады. Перед ними дрались два обозных. Не насмерть, даже не всерьёз: один держал мешок крупы, второй держал первого за ворот, оба орали, что у них приказ. Между ними стояла девчонка, не старше нас, но уже в корпусной форме, и пыталась понять, кого ударить первым, чтобы восстановить снабжение. Хорошая девчонка. Перспективная.
Обе стороны объединяло одно. Вдоль стен стояли большие доски, с висящими на них рядами табличками, листами, обрывками пергамента и просто кусками ткани с написанными углём именами. И категориями, среди которых взгляд выхватил только: «прибывшие», «раненые», «негодные к строю», «пропавшие», «погибшие», «имущество без владельца». А сколько их там ещё и каким именно — одному Пределу ведомо.
Вот и вся крепость. Не камень, не башни, не доблестные Воины, а просто-напросто бесчисленные списки.
— Десятки строятся по прибытии! — громогласно вещал кто-то из местных власть имущих чинов, стоя на перевёрнутом ящике. — Командиры к распределительному столу! Полные лекарские группы — сразу налево! Остальные — ждать отметки!
— Ещё один умный, — тихо произнесла Лаврия.
Сказала, наверное, в большей степени для себя, но я услышал, а потому уточнил:
— Ты про кого?
— Да про всех сразу,