Екатерина Кузьменко - Ржавчина. Пыль дорог

– А кто с невинным видом впаривал квартирному хозяину, что приехал на каникулы к дяде? И про школьные нагрузки, от которых просто необходимо отдохнуть? Не прибедняйся. Тем более, тебе и говорить ничего не придется.

Ну, впаривал. Так там стимул несколько другой, как на вокзале, когда убедить полицейского в том, что родители отошли и сейчас вернутся, нужно просто позарез.

– Почему я?

– Потому что все роли уже распределены.

– Все? А кто-то должен был играть рассказчика…

– Мэл не тянет на судьбу, хоть ты тресни. А у тебя внешность экзотическая. Соглашайся!

Я обвел взглядом собравшихся. Комната у Эстер – актрисы, у которой я брал книги, – тесная, так что сидели на всем: на стульях, кровати, даже на полу.

– Ладно. Я попробую. Только попробую.

И начались мои мучения. Казалось бы: в чем проблема? Пройти несколько метров сцены, принять меч у лежащего на возвышении Эмбера, пафосно показать его зрителям и не менее пафосно спуститься со сцены. Все? Нет, не все!

– Иди медленнее! Ты – судьба, ты неизбежен, тебе некуда торопиться! Так, сначала.

И так – раз десять за репетицию. Я тихо ругался. Я говорил, что в гробу видел такое творчество. Но каждый вечер все начиналось сначала.

Параллельно с этим подбирали костюмы. Костюмерная маленькой труппы по большей части состояла из вещей, вышедших из моды лет десять – двадцать назад, зачастую перешитых во что-то универсальное. Впрочем, были и костюмы, напоминающие исторические, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что вышивка на платье королевы – на самом деле узор, отпечатанный на ткани, и местами уже осыпается, а сапоги благородного разбойника – перекрашенные армейские, но старого образца. Заведовала всей этой пахнущей нафталином сокровищницей Аннабель, она и в обычные дни носила синие и голубые платья старинного покроя и укладывала толстенные косы в сложные прически. Она же была гримером. Как-то Аннабель выловила меня после репетиции и затащила в забитую коробками и вешалками комнату, заставив примерять найденные вещи. Черные бриджи пришлись впору, рубашку с широким рукавом вроде тех, в которых поднимались на эшафот приговоренные аристократы в кино, явно стоит ушить в плечах. Армейским сапогам я вообще обрадовался, как родным, – не придется ходить в костюмной обувке на тонюсенькой подошве. Отвертеться от плаща из черного шелка (искусственного, разумеется) не удалось.

– Анни, не слишком ли много черного? – засомневался я. Где-то вычитал, что человек, полностью одетый в черное, сливается с обстановкой, и окружающие его не замечают. Да и сокращение имени ее изрядно бесило.

– Ничего, еще время есть, придумаю что-нибудь яркое.

В день представления дом походил не то на растревоженный пчелиный улей, не то на объятый пожаром бордель.

– Дэй, а ты что тут расселся? – бородатый режиссер, с утра выслушивающий жалобы на пропавший в последний момент бутафорский кинжал, на не тот порядок выступления трупп, на пропустившего генеральную репетицию актера и потому уже изрядно задолбавшийся, поймал меня за запястье. – А ну живо в гримерку!

– Лерис, так мне же не надо вроде? Никто не знает, как выглядит судьба…

– И тебе надо. Давай, до выхода совсем немного времени.

Я взбежал вверх по лестнице, чуть не зацепившись дурацким плащом за перила.

– Аннабель, Лерис сказал…

– Знаю, что сказал. Держи.

Мне в руки легла полумаска из красной кожи. От ее прорезей расходились черные линии. Не то лучи, не то следы черных слез. Вот только слезы не текут вверх.

– До последнего искала.

Я стянул ленты на затылке. Вроде удобно, обзор не затрудняет, есть шанс, что не грохнусь в самый ответственный момент.

– Спасибо.

– Не за что. Садись, я не закончила.

И тут я понял, что Аннабель сейчас оторвется на мне за все мои подначки…

Тонкая кисточка прошлась по щекам и подбородку, слегка коснулась губ. Интересно, что она делает? Аннабель зачерпнула кончиками пальцев содержимое какой-то баночки и провела по моим волосам. Я недовольно дернулся – не люблю, когда посторонние люди трогают мои хайры. Тем паче – внезапно, без предупреждения.

– Не дрейфь, отмоется твоя грива. В зеркало смотреть будешь?

Мда… Фантазия у Аннабель богатая… И больная. Сначала я даже не понял, что означают алые узоры, исчертившие нижнюю часть лица. Понятно, что продолжают линии на маске. Точно, кровь. Кровавые потеки. Даже несколько капелек прорисовано у губ. И такие же кроваво-алые пряди в волосах. Я коснулся одной – на ладони остался красноватый след.

– Не хватай зря, я же сказала – отмоется.

Помост для уличных представлений выстроили наскоро, завтра все равно убирать. Ночной ветер теребил занавес. Я дожидался своего выхода, попутно наблюдая за происходящим на сцене. Конечно, пьесу я видел с десяток раз, но в свете фонарей, под открытым небом представление завораживало. Эмбер прекрасно справился (справилась?) с обеими ролями, и героя, и его сестры, из-за которой началась заварушка с мечом.

Потрясающее создание. Видишь его в белом платье, в парике – и готов кричать: «Да это девушка!» Тонкая, хрупкая, с тяжелой золотистой косой и бездонными испуганными глазами. Тут у любого нормального парня должно возникнуть только одно желание: набросить свою куртку на худенькие плечи этого дивного существа, обнять и не отпускать до скончания веков. Но когда Эмбер в мужской роли, все иначе. Хрупкость оборачивается хищной гибкостью, черты лица словно заостряются (или это смена прически так влияет? Свои волосы у Эмбера золотисто-русые, как тот парик, хоть и пострижены коротко). И двигается он абсолютно иначе. Фехтует, кстати, вполне профессионально, видел я в его комнате пару мечей, так вот, на реквизите таких зарубок не бывает.

Пьеса меж тем катилась к финалу. Лерис хлопнул меня по плечу.

– Как все закончится, можешь не возвращаться сразу, погулять. Духова Ночь раз в году бывает, надо отрываться.

Плакальщики меж тем падали на колени у смертного ложа воина. Я шагнул вперед, когда их вереница покидала сцену. Старался идти неспешно и смотреть поверх голов зрителей. Последнее было несложно. По контрасту с освещением сцены площадь казалась совсем темной. Возвышение, на котором лежал Эмбер, – красиво задрапированные ящики из-под фруктов. Думал я исключительно о том, чтобы случайно не повернуться к зрителям спиной. И вот тут случилось непредвиденное. Руки Эмбера, которые канонически должны были лежать на рукояти, сжимали ножны чуть ниже гарды, чтобы мне было удобнее вытащить клинок. Вот только он застрял. Меч был из какого-то легкого сплава, один из эмберовых тренировочных, ножны к нему сделали непосредственно перед спектаклем и, видимо, неточно. Я драматически провел ладонью от рукояти к клинку, чтоб скрыть неловкое движение. Придется по-другому. Я взял меч из рук Эмбера (тот героически терпел мои манипуляции) и на вытянутых руках поднял оружие вверх, демонстрируя собравшимся на площади. Так, теперь надо попробовать… Хорош же я буду, если меч застрял намертво. Ура! Я снял ножны и небрежно отбросил их за кулисы. Хорошо, ребята поняли, к чему дело идет, поймали – громкого «бряк» не получилось. С обнаженным мечом в руках я шагнул со сцены. Люди расступались передо мной. Я старался не глядеть в их лица, чтобы не испортить эффект. Миновал площадь и свернул в переулок между домами, где с облегчением сполз по стеночке. Даже не думал, что это отберет столько сил. За моей спиной грянули аплодисменты.