Степан Ларин - 25-й (СИ)
— Чего разлеглись, декурион? Подъём, подъём!
Ценой жизней Дракулы и Чака мы остановили лишь одного «Вервольфа», а их плетётся ещё одиннадцать. Пехота же вообще пока не планирует кончаться. Пространство между лесом и нашими окопами покрыто доброй сотней немецких трупов, но живых-то раза в четыре больше, а из-за деревьев подтягиваются новые. Где-то обильно дымятся чернеющие кучи металлолома — всё, что осталось от танков, но уцелевшие накрывают некрианские позиции снарядами раз за разом, превращая почву в изорванную губку, глотающую кровь убитых — зелёную, густую и прохладную кровь салеу и тёплую, более жидкую красную кровь землян. Откуда-то со стороны северного горизонта загремели далёкие артиллерийские батареи — и это вдобавок к обстрелу из танков. Несмолкаемый грохот бесконечных взрывов и кидающие из стороны в сторону ударные волны сводят с ума; здесь и моего спокойствия не хватит. Я уже ничего не воспринимаю адекватно, иступлённо мечусь, как угорелая сучка, туда-сюда то с одним поручением, то с другим. Это как кошмарный сон, от которого невозможно пробудиться. Минуту назад я отстреливал немецкую пехоту, не забывая наклоняться к мёртвым легионерам за патронами — мои-то давно кончились; затем меня с остатками отряда отправляют подбить танк на другой стороне поля боя, а в итоге мы оказываемся втянутыми в жуткую рукопашную мясорубку... Нет, нас там не было — там были наши тела, управляемые каким-то стадным инстинктом, выработанным специально для боёв, чем-то вроде коллективного разума. Клянусь, я видел глазами каждого своего подчинённого, думал за каждого из них, при этом не будучи собой — мой разум тоже разделился меж головами моих солдат. Клоны могут по-разному думать, по-разному относиться к одним и тем же вещам и поступкам, но уж в бою-то — в родной для них стихии, без которой их незачем было бы создавать — они словно теряют индивидуальный разум. Их сознания сливаются в одно, коллективное, способное на чудеса. Возможно, в такие моменты у клонов пробуждаются телепатические способности, из-за чего они могут взаимодействовать друг с другом, не произнося ни слова, предугадывать действия товарищей и противников, а значит, усиливать свои атаки и защищаться от вражеских ударов ещё до того, как враг подумает их нанести. Может быть, это охотничьи гены клути, вложенные в нас, пробуждаются, и мы начинаем ощущать себя частью стаи, материальными конечностями нематериального общего разума, всевидящего и всезнающего... Я не знаю, чем объяснить такое слияние — крепчайшее слияние, на которое способны живые существа, но это прекрасно. Мне нравится сражаться. Я не берсерк, я не маньяк, убивающих тех, кого дозволено, я не фанатичный слуга Дараш, кидающийся в бой ради того, чтобы Мать Войн была довольна. Мне вовсе не нравится убивать без причины, я осознаю, что от моих действий гибнут и испытывают боль живые и, мало того, разумные существа, пусть и пытающиеся меня убить... Но битва доставляет мне наслаждение. Не кровь, бьющая в лицо фонтанами из обрубков шей, не то, как клинки и пули уродуют плоть, не то, как вязнут ноги в выпущенных кишках, и вовсе не вонь горелого мяса, слезающего с костей от жара огнемётов. Мне доставляет наслаждение сама энергия битвы, витающая в воздухе чистая коллективная ярость и жажда выжить. Я пишу ранами по телам, как художник пишет по холсту. Нет, я и есть художник, но на моей палитре только цвета вражеской крови. И, будучи художником, я испытываю удовольствие от самого процесса, а то, что получается в итоге, просто результат и оценка моей работы, которой можно наслаждаться потом сколько угодно. Возможно, опасность кажется мне лишь игрой, хоть я и осознаю, что в этой игре запасных жизней не будет. А потому никаких глупостей, никаких замешек — только хороший бой.
Да, мне нравится сражаться, но мне не нравится осознавать, что шансов против немецкой орды у нас нет. Нас создали лучшими имперскими воинами, вложили все необходимые навыки, умение выживать, но не умение жить, тем более вечно. Нам дали жизнь, но не бессмертие, и теперь мы гибнем, как мухи. Пушечное мясо. Обыкновенная пехота. Расходный материал. Нет, мы не сражаемся. Мы просто выживаем.
Наконец, прозвучал и приказ отступать. Почему-то я не удивился. Даже обрадовался. Вовсе не из-за того, что появился вариант спасти своё подхвостье — так-то я бы и в одиночку здесь дрался со всем немецким войском. И любой из нас дрался бы. Но тогда мы бы погибли, а командование, хоть и согнало нас сюда, не отдав приказ провести разведку перед наступлением, войска ценить умеет. Точнее, не хочет жертвовать ими преждевременно. На наши жизни-то и на нас лично всем старше центуриона плевать, это я понял ещё несколько дней назад. Центуриону, впрочем, тоже плевать, судя по его словам за столом, но он хотя бы честно сидит с нами в одной траншее. Просто мы должны сдохнуть тогда, когда это будет нужно. Сейчас же мы можем просто сдохнуть, без толку. Вот Раш-Фор и скомандовал отступление. Немного обрадовало то, что к этому моменту космопехи уже покинули позиции и, отстреливаясь и прикрывая друг друга, организованно бегут в тыл прямо под огнём артиллерии и танков. Куски их тел разлетаются на много танов по всему полю, и всё же они уходят.
— Ну нахер! — выругалась Эришкигал, давно схватившая вместо карабина чей-то ручной пулемёт. Не Хищника, слава Какой-Нибудь Высшей Силе; Хищник вон отстреливается левее танах в десяти. — Лучше подохнуть тут под пулями, чем превратиться в фарш там!
— Госпожа Видящая, уходите вместе со своими товарищами! — я дёрнул её за руку, но она агрессивно оттолкнула меня локтем.
— Декурион, мы тоже уходим! — раздалась из голосового устройства шлема речь Раш-Фора. — Нам не удержать эту позицию!
— Чёрт, принято, командир!
По тоннелям переходов мы — я, Хищник, Левиафан, Эришкигал и Раш-Фор — отошли к укреплениям на третьей линии траншей. Дред, Шаргул и Надаск отзываются по рациям, но я их нигде не вижу. Выберутся. Некогда думать за каждого из них по отдельности. Надо спасти хотя бы часть отряда. И центуриона, кстати, тоже.
Я только убрал руку от голосового устройства, как вдруг яростный вопль Хищника отвлёк от всех забот. Немец прыгнул на него сверху с ножом. У Хищника руки заняты пулемётом. Он не успел поднять их, чтобы защититься. Полоска хоть и не звёздной, но всё же стали прошла по его правой щеке вертикально, от краешка рта до самого лба, распахав половину лица. Выронив пулемёт, Хищник схватился рукой за брызжущую кровью рану, а немец после удачного удара перехватил нож и всадил его противнику под бронежилет. Мой друг перегнулся пополам, когда налетел животом на клинок.
— Хищник, нет!!!