Стас Устенко - Наблюдатель

– Ай, бросьте. Я уже почти все забыл, – я махнул рукой. Почему-то эти слова сами вылетели изо рта – при Веронике совсем не хотелось лезть в бутылку и строить из себя обиженного мальчика.

– Тем лучше, – продолжил Иван Никанорович. – Особый отдел КГБ – это условное короткое название. На самом деле я возглавляю Восьмое управление по паранормальным явлениям. В наше ведение входит изучение всевозможных… э-э-э… необъяснимых событий в стране и экстрасенсорных способностей людей, а также – потенциальных заблуждений на данную тему, уже вместе с психиатрами.

– Я объясню, – в разговор вступила Вероника. Голос у нее неожиданно оказался довольно хриплым и грубым. – Не пугайтесь, мы не считаем вас сумасшедшим. Но и путешествий во времени в физическом мире быть не может. По первым признакам вы получили довольно сильные способности ясновидящего, при этом видения напрочь стерли вашу обычную память и заменили истинные воспоминания ложными. Ну, или не совсем ложными – вероятностными в будущем. Наше дело – пока просто разложить ваши видения по полочкам, так как это может быть полезно и для интересов страны, и для вас самого.

– Мы уже рассматривали несколько подобных случаев. И описанные ясновидящими варианты развития событий действительно могли наступить. Ну, а предупрежден – значит вооружен. Принятые меры изменили ход вещей…

– Постойте, постойте. Вы хотите сказать, что с помощью моих рассказов вы попробуете изменить естественный ход истории?

– Это для вас сегодня он естественен. Вы вроде как были в будущем и все там видели, а для нас естественно то, что случилось до 1971 года – и сам 1971 год. И больше ничего. Понимаете, насколько мы смогли понять, время – это не прямая стрела, не дорога из пункта А в пункт Б, с которой нет возврата. Скорее это большой поток с множеством течений, ручейков, ответвлений и рукавов. Он движется в одном направлении, но к определенной точке можно прийти через тысячу путей. Скажите, вы всем довольны, ну… э-э-э… что там случилось в начале девяностых годов двадцатого века, как вы их описываете? Не хотелось вам спасти тысяч пятьдесят человек, погибших на этой вашей Чеченской войне?

– Это демагогия. Нет никаких гарантий, что вмешательство не уничтожит в десять раз больше народа…

– Хорошо, хорошо. Давайте заключим такой договор. Вы рассказываете нам только то, что хотите. Мы систематизируем информацию, каталогизируем и придумываем вместе с вами, что делать. Говорю точно – в девяноста процентах случаев ваш рассказ не будет сколь ко-ни будь интересным для изменения хода истории и просто ляжет на архивную полку. А вот что с вами потом делать… Тут все будет зависеть от вашего настроя на сотрудничество. От далекого поселения за Полярным кругом – а как еще поступать с враждебными для страны элементами – до теплого места в соответствующем НИИ, квартирки в Москве и немалых благ. Так что вам решать.

– Да чего там решать. Если я откажусь, вы же, такие добрые, уйдете, и придет зверь Заболотский. Несмотря на внутреннее расследование, – я вымучено улыбнулся. – Давайте я лучше сейчас расскажу все как на духу. Только один вопрос. По вашей теории я родился и живу здесь, в вашем времени, а мое сознание занесло в какой-то из возможных вариантов будущего в двадцатом и двадцать первом, правильно?

– В общем и целом, да.

– Но как тогда вы объясните появление у меня мобильного телефона? Спецы уже разобрали его?

– Начали, но пока не завершили работу. Технология действительно удивительная – микрокомпьютер небывалой мощности. Но это не меняет логики вещей – среди наших… э-э-э… пациентов бывали такие, кто мог таскать предметы из своих снов. Да-да. Как-нибудь мы покажем вам коллекцию, там есть и поинтересней экспонаты, – Брюсов вдруг подмигнул мне. – Кстати, не волнуйтесь за вашего друга, с ним все хорошо.

Следующая неделя прошла в изнурительных рассказах, я буквально выдавливал из себя воспоминания, Вероника их стенографировала, а Иван Никанорович задавал наводящие вопросы и направлял ход беседы. Я работал по десять часов в день, перерывая в памяти сначала события своего раннего детства, потом школьные годы – так мы дошли почти до поступления в МГУ. Ситуация напоминала мои прошлые злоключения в непонятной камере – разница состояла лишь в том, что тогда я был скован узким вектором «вспомните всех, на кого злились», а сейчас получил большую свободу в выборе тем. Я и представить не мог, насколько это сложная работа – особый отдел КГБ хотел, чтобы я каталогизировал не только события, но и всех людей, с которыми когда-либо общался. Мы кропотливо шли по сюжетной линии моего детства, по каждому году, периодически натыкаясь на новых личностей и характеризуя их. Приводить сейчас большинство из этого нет никакого смысла, обычный поток сознания на тему советской жизни.

На третий день, поздно вечером, клюя носом, я вспоминал события второго класса. Мы отметили новую учительницу, потом недавно пришедшего на работу в школу директора, потом двух ребят, что переехали к нам в район и пошли в параллельный класс. Записали пару драк, двухнедельное «военное положение» по случаю «Зарницы», когда надо было отдавать честь старшеклассникам и ходить на несколько линеек (остальное октябрят не касалось), пару тухлых обедов, двойку по истории, за которую меня сильно отругали дома и заставили на выходных зубрить учебник…

Затем я вспомнил один интересный случай. У Сергея Шаповалова была в то время зачетнейшая игрушка – модель какого-то футуристического танка в масштабе 1:32. С поворотной башней и пушкой, ну, совсем как настоящая боевая машина. Я просто влюбился в нее и готов был отдать в обмен что угодно из своих «сокровищ». Но Сергей оставался непреклонен – ему самому танк нравился, он разрешал мне поиграть с ним, но меняться не собирался. Моя мания дошла до того, что я предложил Сергею 25 рублей – я знал, где у родителей дома спрятана заначка, и собирался пойти на кражу ради обладания заветной вещицей. Шаповалов вновь отказал и пригрозил, что, если я не отстану, он будет играть с моделью дома один и не принесет ее больше во двор. Когда я шел после этого разговора домой, у меня аж сводило скулы, до того хотелось взять в руки танк и ощутить его своим. Прошло полгода. Случай с моделью уже вылетел из головы. Мы отмечали день рождения Сергея, очень неплохо повеселились и поиграли. Уже на выходе именинник вдруг достал танк и протянул мне со словами – «если еще нужен, бери, дарю – я уже наигрался». Я взял игрушку – осторожно, бережно. В душе еще не остыло желание ею обладать. Принес трофей домой, поставил на полку. На следующий день решил поиграть – и не смог. Никаких чувств к этому танку я не испытывал, он теперь был для меня словно березовым поленом, скучным и безвкусным. Даже парочка разломанных старых машинок оказалась интереснее. А через какое-то время танк пропал из шкафа – родители и вспомнить не могли, что его видели, да я и сам не слишком сильно расстроился… Но, стоп. Я никак не мог сфокусировать в памяти, как выглядел тот танк. Две гусеницы или четыре? Пушка или два блестящих стержня, торчащих из сдвинутой назад башни?