Самурай Врангель - Бертолетова соль агентуры глубокого укрытия [СИ]
Говорят, тысяча двести идёт. А так низко — чтобы радары не засекли. Он взлетает с Кольцевой дороги, там и садится. Самолёт в трейлер и в кусты.
— Да, хорошая летающая тачка, — задумчиво сказал Маринин, глядя на горизонт. Надо же — так быстро и так точно.
— Это чепуха. Он, — Бруклин, по-моему, его зовут, — на спор, ночью пролетел под всеми шестью мостами Киева! Побил рекорд Чкалова. Ночью, на радаре, под всеми мостами. Представляешь?
— Нет, не представляю. Это давно было?
— Месяц назад.
— Да? А янки?
— А что янки? Пока они тупорыло врубались в чём дело, пока докладывали по инстанции, пока "быстро" реагировали отряды быстрого реагирования — Бруклин слинял на Кольцевую. Погрузил самолет в трейлер, и домой. Его до сих пор ищут. У Дубины голова болит от этого Бруклина. Башка, говорит, сбита у этого пилота. Но, Маринин, у кого она не сбита? А этот ещё и лётчик.
— Верно, Вова.
— Я бы, честно говоря, с этим водилой в одну машину не сел. Но ему фартит. Что не вытворяет — никаких проблем. Чистый самоубийца — под всеми мостами пролететь. Там, говорят, от детонации оглушенная рыба всплыла. А ему всё до лампочки. Нет башни — нет проблем. Зазвонил телефон. Седой ответил:
— Я слушаю.
— Это Дубина. Так, Вова, ситуация изменилась. Морские патрули блокируют все входы. Полетите воздухом. Бруклин вас подбросит. Мы сегодня приварим к самолёту поплавки для посадки на воду. Утром он будет. Все ясно?
— Ммм… Полковник, может мы всё же катером?.. Оно как-то надёжнее…
— Тебе что, не понятно? Патрули! Всё, не морочь мне голову. Я перезвоню. — Кинул трубку.
— Твою лохматую бабку мать, — тихо сказал Седой. Попали. Летим с Бруклином. Ещё и садиться придётся на воду. А парашюты он принципиально не берёт. Пойдём, Саша, я сообщу эту радостную новость Лесе. Она хорошо знает этого летающего придурка. Вот обрадуется предстоящей релаксации!
— Тебе не кажется, что мы похожи на идиотов?
— А может, так оно и есть?
Седой и Маринин сидели на Крещатике в подземном переходе, называемом в народе "труба". Оба были в потрёпанной одежде. У Маринина на голове поблёскивала узорами восточная тюбетейка, и лохматились приклеенные усы. Глаза глядели через неоптические, круглые как пенсне, очки. В руках он держал балалайку. Седой сидел на корточках и перебирал струны обшарпанной гитары. На голове его желтым снопом обвисала соломенная шляпа, глаза скрывались под чёрными очками. Мохнатая борода торчала лопатой вперёд и упиралась в гитару, мешая играть.
Они исполняли роль нищих музыкантов с юга Украины. И оба были в розыске Интерпола. "Самый лучший способ спрятать что-либо, — это положить его на самом видном месте", — философски говорил полковник, отправляя их в "трубу".
По поддельным документам они являлись родственниками. Седой — отец. Маринин — сын.
— Ну, поехали, нечего сидеть, — мрачно предложил Седой, и оба заунывно стали перебирать струны. Седой владел гитарой с юности, Маринин в детстве учился в музыкальной школе по классу балалайки. Это и определило их имидж. Музыкальный строй они более-менее держали.
— Беса ме-е-е… Беса ме мучо-о-о… — хрипло завыл Седой.
— Чёртов Дубина, — пробормотал себе под нос Моня.
Они являлись связными. К ним должен был подойти один очень серьёзный человек и передать контактную весточку — так сказал Дубина, а Маринин — поверил. Теперь бесился и не знал, что делать. Они торчали в "трубе " уже пятый час. Заработали кучу копеечных монеток — у Седого оказался талант привлечения капитала завываниями, — но никакого "контакта" не было, кроме жалостливых взглядов пожилых киевлянок бросавших в шляпу монетки по десять копеек.
В стороне от выступающих музыкантов, недалеко, возле зазывно мигающих игровых автоматов, стояли двое. Они курили сигареты, меланхолично поглядывали по сторонам, и слушали вступление дуэта. Второй сказал:
— Зачем ты меня притащил в свой Киев? Какая здесь революция? Барды кричат какую-то муру, да бабы мужиков снимают — вот и весь экстрим.
Первый ответил:
— Да, что-то мы въехали не в тему. Никаких вооруженных конфликтов. Где это таинственное Сопротивление? — И добавил: — Наверное, сидит в подполье. Но захват Киево-Могилянской академии был на самом деле! Они выдвигали ряд требований политического характера. Американцы не пошли им на встречу, — они не согласились выпустить узников в Гуантанамо, — отряд повстанцев прорвал оборону и ушел в неизвестном направлении, не потеряв ни одного человека.
— У тебя достоверные сведения? — спросил второй.
— Да. У меня в Киеве много друзей.
— Хорошо. Я тебе верю. Но спроси у своих друзей с Подола, где эти люди. Нам надо выйти на них.
— Где все эти люди? Я тебе скажу где. — Он стал говорить громче. Разговору мешало пение гитариста и треньканье балалаечника. — Они не здесь, в "трубе". Они прячутся где-нибудь на Борщаговке, Куренёвке или Ветряных горах. Наверное, ещё не время разворачивать полномасштабные действия против американцев. И мы будем ждать, когда события развернутся, как в Югославии. Спешить не стоит. Пойдём, лучше, купим мороженное.
Двое медленно пошли в глубину подземного перехода.
— Квантаномейра… — пел Седой, невозмутимо спрятавшись за очками. Маринин вёл соло на балалайке. Подошли двое немцев из контингента НАТО в форме офицеров Германии.
— О! Иа, йа… — сказал один из них, поцокал языком и помахал Маринину рукой. Тот отвернулся в сторону, продолжая вести тремоло на балалайке. Немцы постояли, послушали, кинули в шляпу бумажку в пять евро, и побрели в глубь "трубы". "Бесаме-е-е!.."
— Ёханый бабай, — мрачно пробурчал в паузе Моня. — Меня это всё достаёт! Фашистские хари подкармливают нас своими дебильными европейскими купюрами. Этого не будет! — Схватил евро и порвал на мелкие кусочки.
— Ты ещё съешь её, — критически сказал Седой.
— Я их заставлю её съесть, — ответил Маринин. И вообще…
— Стой-стой, Саша, — решительно схватил Седой за руку Маринина, собирающегося сорвать усы и покинуть "трубу". — Ты забыл, что есть такое слово — дисциплина. Ты что, хочешь, чтобы и дальше негры трахали наших баб? Хочешь? Ты скажи, я тебя пойму. Чего молчишь? Так вот и молчи. Нам дали задание. Провалит его любой болван, а выполнить — это будет посложней. Ты что, думаешь только стрелять из пулемёта? Нет, дорогой, халява не пройдёт. Бери в руки балалайку — это посерьезней, чем пулемёт.
Они снова забренчали заунывную мелодию. Подошел старый дед, весь заросший щетиной и в вылинявшей фуфайке. Стал, прищурившись слушать. В паузе сказал: