Юрий Тарабанчук - Проект Бессмертие

Майор Птах устало стянул с головы маску и яростно зашипел:

-- Перестраховщики, мать твою. Журналюгу-шизофреника записали в ряды топтунов. Идиоты! -- В шикарном номере гостиницы "Балтика" Сыча ждала страстная Кармен. Он пообещал ей, что скоро вернется и весь мир положит у прекрасных ног пылкой красавицы...

Майор связался по мобильному телефону с подполковником Залесским и доложил о результатах допроса журналиста.

-- Бывает, -- коротко отреагировал подполковник. -- До утра свободны.

Офицеры уничтожили все следы своего пребывания в офисе "Голой Правды По-Киевски" и растворились в предрассветных сумерках. Сигнал оказался ложным.

...Егор Лихой открыл глаза и тут же сморщился от адской боли: голова раскалывалась на части, во рту чувствовался отвратительный привкус миндаля. Он тяжело поднялся и покачиваясь, подошел к аптечке. Достав оттуда две больших таблетки аспирина, Егор растворил их в стакане воды и залпом осушил стакан. Затем он глянул на часы: 6.42 утра.

-- Чего ж мне так плохо? -- пробормотал Лихой и, прикрыв глаза, попытался сосредоточиться, вспомнить. Ничего путного в голову не приходило. Разорванные обрывки сна кружились в воспаленном сером веществе и не думали выстраиваться в цельную картинку. Мелькали какие-то позолоченные колесницы, несущиеся по багровому небу... наездники выпрыгивали из колесниц на землю и выпускали стрелы в слепящий горизонт... Ван дер Декен вытащил пистолет... В глаза полыхнуло пламя... Из рваных клочьев утреннего тумана проступил корабль-призрак с заплатанными парусами и командой пляшущих на палубе мертвецов...

Журналист непроизвольно поежился и расплющил глаза. Затем он тяжело вздохнул и побрел к своему компьютеру. Два десятка комментариев к его ночной статье висели внизу виртуальной страницы. Самой безобидной оказалась фраза: "Меньше пей, Егорка. Твоя белая горячка. Хе-хе"

Лихой вяло свернул из пальцев правой руки фигу и неубедительно показал ее экрану монитора.

-- На, морда, -- буркнул он и застыл, напрягся, уловив где-то там, на задворках сознания, в области вечных сумерек интонацию. Чей-то неопознанный голос беседовал с ним сквозь плотную пелену. Голос слегка картавил и это настораживало: слишком по-человечески. "Как тебя зовут?" -- вроде бы спросил Егора голос...

-- Нет, не вспомню, -- через минуту признался сам себе Лихой и плюхнулся в кресло. Надо было дописывать статью, вчерашний огонек легкого безумия, гордо именуемого "творческий процесс", куда-то пропал и Егор, не особо мудрствуя, принялся апатично выбить по клавишам:

Поезд-призрак в сердце Киева - состоявшийся факт?! "Летучий голландец" принимает обличье поезда-призрака?!

Часть вторая.

Буквально несколько минут назад наш специальный корреспондент Егор Лихой ввалился в дверь редакции. Запах городской канализации, которым была насквозь пропитана одежда спецкора, поверг в шок весь редакционный коллектив. Глаза его бессмысленно блуждали по комнате, а сам он не мог произнести ни слова. Внезапно Егор упал на пол и забился в истерике, оставляя на полу грязные, отвратительно пахнущие лужи. "Что, что с тобой случилось?" -- участливо произнес шеф-редактор, склонившись к бьющемуся в приступе спецкору. "Я видел ЭТО! -- пробормотал Лихой. -- Я видел, как спустившиеся с потолка огоньки закружились в странном танце. Помогите мне!!!"

На данный момент врачи неотложки пытаются привести в сознание нашего журналиста. Удастся ли им это? Удастся ли им вернуть память и рассудок Егору? Или, быть может, Егор пополнит ряды наших коллег, отчаянных героев, павших за дело свободного доступа к информации?

Мы все с тревогой и надеждой следим за тем, как будут разворачиваться события дальше. Вспомнит ли журналист, что он увидел ТАМ?!!

Лихой еще раз пробежал глазами написанные строки и через силу улыбнулся:

-- Шеф будет доволен статьей. Особенно тем ее местом, где он участливо склоняется к отвратительно пахнущему герою. Стопроцентная фишка. Люкс!..

...Галера неуклюже подпрыгивала на мелкой встречной волне, словно высокая арба на ухабах. Монотонность утомляла, неопределенность перешла в привычку и не беспокоила более. Маленький косоглазый турок по имени Фатих тяжело ковылял по проходу между рядами скованных цепью гребцов, обыденно работая кнутом. Его круглое, как луна в сирийское полнолуние, лицо, лоснилось потом и гордыней. Был он безнадежно вонюч и уродлив. Был он по-восточному жесток и набожен. Полость рта удивляла своей бессодержательностью - два года назад у Дамаска костлявая рукоять ятагана великого Абдек-шаха сделала свое дело, заставив Фатиха навсегда изменить давней привычке величаво харкать на спекшийся от солнца песок сквозь кривые, загнутые внутрь зубы. В его нынешней дикции чувствовался апломб непризнанного проходимца, а речь состояла всецело из непричесанных и ущербных шрапнельных звуков. Фатих любил жизнь точно так, как ее любит рыба, выброшенная внезапным штормом на берег Босфорского пролива: несдержанно и безответно. У Фатиха была одна тайная страсть - он любил алкоголь. Причем в любом его виде: валящую с ног сикеру, забродившее на солнце конское молоко, отобранную у неверных медовуху. Вино он тоже любил. Его собратья по кувшину - Мехмет и Орхан пали в степях Дикого Поля, а имам не любил алкоголь. Имам любил аллаха. Имам укоризненно качал головой и говорил: -- Харам, Фатих. Ты будешь гореть в аду вместе с Мехметом и Орханом! -- при этом имам бесцеремонно щупал юных полонянок и сластолюбиво пыхтел... Да, еще имам любил деньги - такие желтые и белые блестящие кружочки с полустертыми выпуклыми контурами. Тяжелый сундук в его каюте был упорядоченно наполнен ими почти доверху и в промежутках между намазами имам запирал дверь на ключ, становился на колени и погружал свое лицо в ларь...

Фатих влил в себя очередную порцию забродившего кумыса, бессмысленно отстегал первого попавшегося под горячую руку гребца и заносчиво выкрикнул:

-- Так будет с каждым, собаки! Это говорю вам я - великий Фатих-бей!

Марокканец с унылыми глазами попросил воды. Фатих приспустил штаны и освежил марокканца жгучей струей. Марокканец был оступившимся верным. Больше никто пить не просил...

В трюм снизошел жирный, похожий на откормленного крымского индюка в последний день перед казнью, удушливо пахнущий шербетом и немытыми телесами мулла в пестром до головокружения, до рези в глазах, шелковом халате. Маленькие раскосые глазки хищно вспарывали затхлый воздух трюма, беззастенчиво ощупывая вздутые мышцами обнаженные торсы рабов.