Юрий Арис - Первая Стая (СИ)

Когда я закончил, в горле у меня першило, но я не обращал внимания на такие мелочи. Мне нужно было узнать, что думает она.

Лита не стала рассказывать, что происходило с ней все эти дни. Может, я не заслужил такого признания, а может, у нее просто не хватало сил открыться. Вместо этого она сказала:

— Скоро мы уедем отсюда.

— Куда?

— В отдаленный реабилитационный центр. Его только недавно построили, вот увидишь, тебе там понравится. Я не позволю тебе валяться в кровати, ты быстро восстановишься.

— Даже если так…Моя броня…

Она легонько щелкнула меня по лбу:

— Отставить упаднические настроения! Не бывает неразрешимых проблем. Твоя броня восстановится.

— А если нет? — я упрямо цеплялся за свое упадническое настроение. Имею право, в конце концов!

— Закроем пробоины каким-нибудь протезом. Люди делают протезы рук и ног, неужели так сложно сделать протез чешуи! В общем, все будет хорошо. Ты выздоровеешь и размажешь это отродье из Первой Стаи по дну океана!

— С чего ты взяла, что у меня получится?

— Потому что я так хочу.

Я сделал в воде кувырок, чтобы хоть как-то ослабить жжение. Это, пожалуй, было хуже, чем боль: постоянно чувствовать зуд на коже. Даже если бы я начал разрывать себя когтями, облегчение было бы временным.

Лита считала, что это естественная реакция моей кожи, результат привыкания к воздуху. Но ведь на воздухе я находился давно, а это чертово жжение началось незадолго до нашего отъезда с базы!

Хотя я был рад, что мы уехали. Здесь холодная вода успокаивала мою кожу, а там мне вряд ли что-то могло помочь.

Реабилитационный центр оказался совсем не тем, что я представлял себе. Не было здесь ни техники, ни толпы обслуживающего персонала, ни даже бассейнов. Мы поселились в большой крепкой хижине, стоящей на самом берегу какого-то очень холодного моря. Внутри все было приспособлено для жизни людей, но не для зверей. Зверям давали относительную свободу.

Странно, что люди начали так относиться к нам. А может, не стали, а только собирались? Хижина была рассчитана человек на пять, но жили там только мы с Литой.

Но это и хорошо, потому что в таком состоянии я не хотел никого видеть. И уж тем более никто не должен видеть меня! Да, я выздоровел полностью, но, как это ни парадоксально, с каждым днем мне становилось все хуже.

Началось все с того, что я потерял возможность убирать броню. Чешуя просто отказывалась уходить обратно под кожу, я перестал ее чувствовать как частицу себя. Мне потребовались сутки, чтобы осознать, что это не временное явление. Моя броня омертвела и держалась на мне теперь, как панцирь на улитке. Только улитка неразрывно связана со своим панцирем, а я мог оторвать от себя мертвую, побледневшую чешую в любой момент.

Только что со мной будет тогда? Что от меня останется? Каждая потерянная чешуйка была шагом на пути к беспомощности. Одно дело потерять возможность сражаться, совсем другое — стать беззащитным. Если я потеряю броню, угрозой для меня станут даже — стыдно подумать! — акулы.

Попав в реабилитационный центр, я приступил к тренировкам. Я возвращал себе возможность двигаться свободно, хотя теперь мне приходилось оберегать и скорлупу, в которую я был заточен. Рано или поздно мне придется снять с себя эти…останки… но лучше поздно!

Мне удалось взять себя в руки. Это было нелегко, учитывая мое нынешнее положение, но я не хотел отчаиваться. Отчаяние — паршивое чувство. Не для того я выживал полгода в клетке, чтобы пойти на дно теперь!

Однако выяснилось, что самое страшное еще впереди. И, как все худшее, оно произошло внезапно, когда я меньше всего ожидал…

Вчера я плавал между льдин, дрейфующих в этих водах. Мне это нравилось, потому что от холода моя кожа немела и зуд почти исчезал. Почти… не совсем. В последнее время спина чесалась совсем уж невыносимо, я и решил прижаться к льдине.

Совсем ведь несильно прижался, я привык быть осторожным! Но все равно что-то хрустнуло, а потом я увидел, как какие-то странные осколки уходят на глубину. Я не сразу понял, что это моя чешуя.

Я торпедой помчался обратно в хижину, где Лита меня осмотрела. У меня появилась новая проплешина — теперь на спине.

Моя чешуя не просто отмирала, она истончалась, местами становилась не прочнее яичной скорлупы. Мне бы снять ее с себя окончательно, но я упрямился, хотел удержать хотя бы видимость защиты.

И все равно мне было плохо. Мало того, что я не могу нормально есть из-за этой чертовой рвоты, так еще и оказывается, что я рассыпаюсь на части! Кожа горела огнем, я не мог ни на чем сосредоточиться.

Мне хотелось умереть. Останавливало лишь то, что желание это шло от мозга, а не от инстинктов, как в случае Кинга. Я знал, что еще не должен умирать, мое тело не готово к этому, просто мне хотелось.

Я всегда боялся смерти, но, как выяснилось, еще больше меня пугала перспектива стать беспомощным. Уж лучше совсем исчезнуть, чем так!

За что мне это? За то, что я не подчинился стае и предал свои инстинкты? Вполне возможно. Но я не мог поступить иначе. Наверное, мне ничего не остается, кроме как умереть — ведь в природе я бы не выжил после таких ранений.

Всякий раз, когда эти мысли приходили ко мне, я вспоминал Кинга. Он не хотел умирать, ему пришлось, но даже так он готов был сражаться до конца.

Лита долго говорила со мной этой ночью, почти до самого рассвета, объясняла, спорила. В итоге ей удалось меня успокоить. Хорошо все-таки, что мы снова вместе.

Я вернулся в воду, потому что наверху, на поверхности, было еще тяжелее, да и нечего мне там делать.

Хижина располагалась либо на полуострове, либо на большом острове — у меня еще не хватало сил, чтобы понять окончательно. Природа здесь была скупая — только жесткая темная трава и низкие кустарники, да и те попадались редко. Людей поблизости я не чувствовал.

С моей способностью ощущать ауру вообще творилось что-то странное. То я не мог почувствовать никого, то различал рядом с собой присутствие планктона! Ни то, ни другое состояние меня не устраивало, потому что при этих постоянных переменах я не мог ничего контролировать, так что толку даже от повышенной чувствительности было мало, сплошная головная боль.

А еще во мне появилось что-то новое — странное тепло в груди. Если представлять образно, то это было как белый огонь, неожиданно появившийся в пустоте. У меня были догадки: я вспоминал странную белую вспышку перед глазами, после которой Катран и Барракуда отстали от меня.

Наверное, это оно. Если задуматься, оно всегда во мне было, просто я не чувствовал. Теперь эта способность обрела форму, но я боялся дотрагиваться до нее, потому что понятия не имел, в чем ее суть.