Инеем рожденные: Альбинос - Лев Жуковский
— Ветер, — шептал я. — Это ветер.
Через некоторое время что-то тяжело прошлось по валежнику.
— А это уже не ветер. И очень надеюсь, что сытое.
На следующий день пришлось уходить от пятёрки скелетов. Я заметил их поздно: костяные воины стояли в тени у старого дорожного столба, и издали ржавые доспехи почти сливались с корой. Два щита, три меча, короткое копьё. Хорошие трофеи для воина, у которого есть отряд и запасная жизнь, которую не жалко. Моих жизней вроде бы хватало, но после руин крепости я испытывал сильное желание какое-то время пользоваться именно этой. Свернул в канаву, перебрался через поваленный ствол и полез вверх по склону, цепляясь за корни. Один скелет сорвался на осыпи и сбил другого. Пока они гремели костями, я добрался до густого бурелома, протиснулся между стволами и почти час сидел неподвижно, прижимая мешок к груди.
Вторая пятёрка попалась возле гнилого мостика через ручей. Обходить пришлось по воде, а когда один из мертвецов всё-таки повернул ко мне голову, я побрёл вверх по течению, скользя на камнях и проклиная всё, что умело ходить без усталости. К тому времени тело уже восстановилось, но это не добавило ни силы, ни выносливости. Бессмертие вообще оказалось удивительно скупо на удобства. Сердце отрастить — пожалуйста. Сделать так, чтобы сапог не натирал пятку, — разбирайся сам.
Под вечер я остановился у заросшего берега, стянул мокрую обувь и посмотрел на ноги.
— Вы же только недавно восстановились. Можно было хотя бы день походить без жалоб.
Ноги не ответили. Зато живот немедленно напомнил, что у него претензий гораздо больше.
Я достал последние припасы, разделил их на две части и лишь потом понял, что вторую порцию откладывать некому.
Некоторое время сидел, глядя на еду. Потом молча убрал лишнее обратно.
Огненный Кряж показался на четвёртый день. Я дождался темноты в заброшенном саду неподалёку от дороги, несколько раз поправил повязку на шее и надвинул капюшон так низко, что едва видел собственные сапоги. Лицо к тому времени полностью восстановилось, но показывать его лишний раз не хотелось. У ворот ещё пропускали запоздавших путников через узкую боковую калитку в воротах. Рядом ругался возчик, которому стражник объяснял, что его телега шире прохода и от громкости голоса уже не станет шире.
— Откуда? — спросил другой стражник, остановив меня, перегородив дорогу копьём.
— С тракта.
— А точнее? — недовольно начал толстый такой, сытый дворф.
Я хотел показать медный амулет, но такой роскоши у меня уже не было.
— С задания. — все же ответил я, добавив в голос холода и презрения.
Он оглядел мою одежду.
— Неудачно? — с издевкой спросил второй стражник.
— Если хотите, могу рассказать — переведя на него усталый взгляд, произнес я.
Стражник посмотрел на спорящего возчика, потом снова на меня и убрал копьё.
— Проходи. — произнес дворф, просто не пожелав связываться. Такое тоже бывало, но очень уж редко, почти никогда. Это был случай, когда чужое нежелание работать принесло мне чистую пользу.
В трущобах пахло дымом, кислым пивом и сточными канавами. За тонкими стенами ругались, плакал ребёнок, кто-то кашлял так, будто пытался вывернуть наружу лёгкие. Обычно эти звуки угнетали. Сейчас они казались почти успокаивающими: знакомая бедность, знакомая грязь, знакомые опасности. Я понимал, что это чувство обманчиво. Келеборн и Аксель вполне могли вернуться раньше меня, пройти через другие ворота и теперь спокойно ужинать где-нибудь в среднем круге. Поэтому к гильдии я даже не повернул. Сперва требовались еда, крыша и знакомые, рядом с которыми не нужно каждую минуту придумывать, как объяснить собственное существование.
В «Спящем Драконе» было непривычно тихо. Двое посетителей играли в кости, ещё один спал, положив голову на руки. За стойкой Бьерн протирал кружку и выглядел так, словно давно решил закончить вечер, но посетители упрямо продолжали существовать. Увидев меня, он остановился, оглядел с головы до ног и поставил кружку.
— Сигур.
— Я.
— Вижу. Просто проверяю, не привиделся ли.
Я подошёл к стойке и осторожно опустил мешок.
— Есть что-нибудь горячее?
— Вода.
— А съедобное?
— Сначала хоть умойся пойди. Потом уж покормим тебя обязательно. — добродушно улыбаясь произнес Бьерн.
Я посмотрел на свои руки. Даже под ногтями засохла земля.
— Думал, в твоём заведении гостей принимают такими, какие они есть.
— Принимают. Но не дают им трогать хлеб.
Умываться пришлось во дворе. Я долго тёр пальцы, стараясь не думать, где именно к ним прилипла эта грязь, потом вернулся в зал. Перед моим местом уже стояли миска густой похлёбки и несколько ломтей хлеба. От еды поднимался пар. Я сел, взял ложку и только теперь заметил, что обычное место Брана у стены пустует. Там, где старый орк обычно занимал добрую половину скамьи, стояла перевёрнутая кружка.
— А Бран где?
— Наверху.
— Спит?
Бьерн помолчал.
— Пока без сознания. Но лекарь сказал, выживет.
Ложка замерла у меня в руке.
— Что случилось?
— Избили.
— Опять?
— Опять.
Я поставил ложку обратно в миску.
— Кто?
— Если бы знал, сказал бы.
— Где нашли?
— За красильней. Вчера. Кошель пустой, сам в крови. Хорошо, хоть нашли раньше, чем замёрз или захлебнулся.
После дороги я представлял себе много разных неприятностей, которые могли ждать в городе. Проверки у ворот. Вопросы в гильдии. Случайную встречу с огромным орком, который помнит, как пинал мой труп. Но почему-то был уверен, что мой товарищ Бран окажется на своём месте: с кружкой в единственной руке, громким голосом и готовностью объяснить, что я держу спину, как мешок гнилой репы. Ещё недавно он бил меня обрубком правой руки по плечу, поправляя стойку, и уверял, что для такого ученика ему хватит и оставшегося глаза. Мне не понравилось, насколько пустой без него выглядела эта скамья, весь этот зал.
— Насколько плохо?
— Голова, рёбра. Лицо разбили. Лекарь приходил дважды.
— И что сказал?
— Что старый упрямый орк переживёт нас обоих, если перестанет помогать желающим