Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова
– Бурт?
– Спит. Он три ночи стучал, четвёртую отсыпается. Слиток вышел без трещин, он успокоился.
Я взял с крюка плащ. Тёплый, шерстяной, с подкладкой. В шахте всегда холодно, а в западном штреке, где сырость держится у самой стены, особенно. Сапоги стояли у двери, разношенные, с подбитыми подошвами. Эверт смотрел, как я обуваюсь, и не торопил.
– Инструмент?
– Зубило, молоток, два клина и долото. Большего не нужно. Жила в палец, мы возьмём кусок длиной в локоть и широтой в ладонь, не больше. Если пойдёт глубже, увидим. Если нет, прикроем и забудем до зимы.
Мы вышли через заднюю дверь. Двор спал. Только у казармы тлел уголёк трубки кого-то из дозорных, да под навесом у литейки слышалось ровное дыхание спящего на тюфяке Хорста. Зир сидел у тигельной печи с книгой, как делал почти каждую ночь, когда плавка не требовала внимания. Он поднял голову, увидел меня, кивнул и вернулся к чтению. Зир знал, что в шахту вход не для всех.
Виг встретил нас у входа в выработку. Молчаливый, с аркебузой за спиной. Учебной, с фитилём, не парадной. Лор настоял, чтобы у ночного поста было оружие, к которому привык не один человек.
– Барон. Никого не было. Раз только Хорст вышел до ветру, я его развернул, он даже не спросил.
– Хорошо. Стой здесь до утра. Если Олаф сменит, скажешь, что мы вдвоём в западном штреке. Никаких имён. Никаких объяснений.
Виг кивнул. Эверт зажёг фонарь от его огнива, и мы пошли вниз.
Воздух в первом ярусе был сухой и пыльный. Эфирит в восточном штреке слабо отсвечивал синим в трещинах стены, ровным неярким мерцанием, к которому я давно привык. Мы свернули направо, ко второму ярусу. Там потолок проседал, и Эверту приходилось наклонять голову. Лестница на третий ярус скрипела под весом, но держала: Эверт перебрал ступени неделю назад, когда понял, что этот ход придётся посещать чаще.
В третьем ярусе фонарь высвечивал только круг шагов на пять. За кругом темнота сжималась в плотную, осязаемую массу. Я шёл за Эвертом и считал шаги: тридцать два до развилки, ещё восемнадцать по правой ветке, потом поворот налево и западный штрек.
Запах стал другим. Вместо сухой пыли пришла влажная тяжесть камня, который никогда не видел солнца. Где-то капала вода, ровно, через равные промежутки.
Эверт остановился у деревянной заставы, которую он сам сколотил три дня назад. Грубо, из четырёх досок и поперечины, с табличкой, где углем было выведено: «Не входить, свод».
– Вход я заложил для рабочих, – сказал Эверт. – Доски снимаются за минуту. Я могу один, могу с вами. Как удобнее.
– Снимем вдвоём.
Мы сняли доски. Эверт прислонил их к стене аккуратно, чтобы потом поставить обратно так же, как стояли. Я поднял фонарь повыше.
Серебряная жила шла по правой стене на уровне груди. Тонкая полоса с тусклым блеском, чуть шире пальца. Я провёл по ней ладонью. Холодная, гладкая, чужая. Эверт подошёл рядом, коснулся ниже моего и кивнул.
– Здесь начинается. Уходит в сторону и вниз, я ладонью прощупал ход вглубь, на ладонь, может чуть больше. Дальше не лез, ждал вас.
– Бери зубило. Откалывай по верху, я с боку. Куски складывай в мешок. Если жила пойдёт шире, остановись и позови меня. Если сузится, тоже.
Эверт взял зубило. Я подобрал второй молоток и встал слева от него. Удары пошли тихие, короткие. Эверт умел работать в шахте без лишнего шума: он бил под углом, гасил отдачу плечом и не давал металлу звенеть. Я повторял его технику. Мой дар вошёл в камень и подсказал, где порода крошится, а где держится в монолите. Я работал по слабым местам.
Через четверть часа мы выбили первый кусок. Серовато-белый, с тёмными прожилками, тяжелее обычного камня. Эверт повертел его в свете фонаря.
– Серебро. Не самородное, в породе. Но богатая. Я такую только в карьере у Кирша видел, и там она шла в палец, не в ладонь, а здесь, – он провёл пальцем по сколу, – здесь местами на две трети ширины серебряное.
– Сколько примерно потянет с локтя?
Эверт подумал.
– Если жила выдержит толщину, фунт. Может, полтора. С трёх локтей, считая глубину, четыре-пять фунтов чистого металла после плавки. И это только то, что мы видим.
Четыре-пять фунтов. По столичным ценам это сорок-пятьдесят золотых корон с трёх локтей выработки. С участка длиной в десять локтей могло получиться столько, сколько Валье зарабатывало за три месяца.
Я не сказал этого вслух. Эверт сам всё посчитал, я видел по его лицу.
– Эверт. Никому. Даже Бурту. Даже Лору. Даже Олафу до моего слова.
– Знаю, барон. – Он поднял мешок и затянул горловину. – Я в этом деле тридцать лет. Серебро находить я научился раньше, чем молчать о нём. Одно без другого не живёт.
Мы поработали ещё час. Жила не сужалась. Наоборот, после трёх ударов под наклон она расширилась пальца на полтора, и Эверт остановился, поднял фонарь и долго всматривался в скол.
– Барон. Здесь не жила. Здесь край пласта.
Я посмотрел.
– Объясни.
– Жила идёт лентой, узкой, ровной. Я думал, у нас лента. А по сколу видно, что серебро уходит вглубь не полосой, а пятном. Может быть карман. Может быть гнездо. Если карман, фунтов десять-двадцать. Если гнездо, не знаю. На моей памяти таких гнёзд два было в Аркене за всё время, и оба в королевских разработках.
Я опустил молоток. Холод от стены проник через куртку. Я отступил на шаг и посмотрел на неровную выработку, которую мы успели сделать. Шрам на стене длиной в локоть, глубиной в ладонь. За ним лежало то, чего я не планировал и о чём в Аркенбурге не должны узнать раньше, чем я решу, через кого и как.
– Закрываем. На сегодня хватит.
Эверт кивнул. Молча. Он не спросил, почему я не хочу копать дальше прямо сейчас, хотя видел, что жила открыта и ждёт. Эверт уже понял, что серебро здесь не главное.
Мы заложили скол щебнем и глиняной замазкой, которую Эверт принёс в кожаном ведёрке. Сверху насыпали пыли и притоптали. Свежий камень на старом не спрячешь от того, кто умеет смотреть, но обычный рабочий не заметит. Доски заставы поставили обратно. Я добавил к табличке пару трещин углем, чтобы выглядела старее.
Мешок с пробой Эверт нёс на плече.