Валидуда Анатольевич - "На задворках галактики"
Вахмистр выставил на обозрение голову "стирателя" и сплюнул, продолжив:
– Это он Славке по мозгам долбанул и порезал… Потом уж я с этим гадом сошёлся… И не таких шматовал… Ну, куда теперь башку девать, командир?
– Пока с собой потаскай, а мешать станет, выбросишь.
– Эй, не дури! – рявкнул за спиной Буткевич.
Масканин обернулся. Рябинкин снял часы и пытался их пристегнуть на запястье Петриченко.
– Это ведь меня должно было…
– Дурень ты, дурень… – покачал головой прапорщик. – Вымахало два метра глупости.
– Отставить звездёж! – Масканин сплюнул и прислушался к звукам боя. – За Петриченко ещё вернёмся. Башку гада тоже тут оставить. Докучаев – замыкающий, остальные – рысью за мной!
…Ярема Красевич оглох. Кровь молоточками стучала в висках, в ноздри забилась спрессованная пыль. Он в два прыжка подскочил к обрушенной потолочной балке и перемахнул через неё, в прыжке достреляв магазин трофейного "Хоха".
Рунх ушёл из-под очереди, метнувшись к стене, трижды успев выстрелить из "Борма". Тупая пистолетная пуля прошла впритирку с плечом Красевича, больше выстрелить рунху он не дал. Он обрушился на инструктора подобно камнепаду, начав атаку одновременно со "стирателем". Удар пистолетом, грозивший размозжить штаб-майору висок, ушёл мимо, так и оставшись незавершённым. Красевич пробил инструктора кулаком в челюсть, когда тот уже начал удар. Вместе с челюстью Ярема саданул сапогом по колену и следом за кулаком, довершая связку, на челюсть обрушился локоть. Красевич доломал врага уже в падении, приземлив его спиной на колено. И излишне поспешно, как будто рунх после перелома позвоночника смог бы вдруг чудом прийти в себя и "оплавить" свой мозг, Ярема отрезал ему голову.
Слух понемногу начал возвращаться. Позади – в заваленном проходе очухался сержант Клинковский, вырубленный ментальным ударом только что лишённого головы рунха. Старшему фельдфебелю Зерину не повезло, поединок с опытным "стирателем" закончился для него смертью. Жаль, матёрый ведь "охотник" был.
Красевич рассмотрел голову, ища признаки "стирания". И остался доволен: ни крови, ни пены из носа или рта, или из ушей не видно. Ценная голова! Не просто там велгонец какой-то, а настоящий рунх! Вернее, конечно, не совсем настоящий, человекоподобный гибрид, но всё же не человек.
– Оклемался? – спросил Красевич у Клинковского, когда того повторно вырвало.
– Да… нормально уже…
– Держи! Не потеряй!
Он отдал голову, а сам подхватил тело Зерина и поспешил прочь из капонира.
Снаружи стрельба почти затихла. Вдоль аллеи, у прежде приакураченных по высоте деревьев, которые теперь после взрывов казались расщеплёнными корягами, выгорали подбитые противотанковыми гранатами бэтээры. Два пылающих остова и два десятка тел – результат попытки "серых" вытеснить диверсантов из учебного сектора. Лагерь разгромлен. Из восьмидесяти курсантов и шестнадцати инструкторов уничтожены все или почти все. Кто-то вполне мог мотануть через минное поле и подорваться там или выжить. Из двухротного батальона "серых" если кто и остался жив, то схоронился так, что попробуй ещё найди. Зенитчики, тоже кстати из "серых", перебиты группой Торгаева в самом начале боя. А больше тут никого и не было, разве что хозкоманда.
Впрочем, вскоре выяснилось, что всё-таки были. Когда отряд, вынося убитых, покинул лагерь, Красевич принял доклады о потерях и взятых трофеях. В группе Масканина – один убитый, у Торгаева убитых двое и ранен один – к счастью, лёгкий и сам может идти. Масканинский ефрейтор погиб в схватке с инструктором, а бойцов Торгаева положили из хрен знает откуда взявшейся в лагере горной безоткатной пушки, когда они долбили из зенитки во всё подозрительное. Итого, подвёл Красевич неутешительный итог, вместе со старшим фельдфебелем Зериным погибших четверо. И тут Торгаев подтолкнул за локоть незнакомца в рубище, бывшем некогда полевой летней формой русской армии.
– Сорок четвёртой дивизии, сто семьдесят четвёртого полка рядовой Сивков! – боец доложился возбуждённо, едва скрывая радость, что оказался среди своих и вне пределов лагеря.
– А ты откуда там взялся? – удивлённо спросил Красевич.
– Пленным он был, – опередил Торгаев заторможенного от избытка чувств Сивкова. – "Серые" его гранатами выкуривали, ну и тут мы подошли…
– И много вас было? – поинтересовался командир "Рарога".
– С полсотни где-то. Точно не знаю. Одни помрут, других везут. На нас курсантов учили. Я тут… то есть, там три недели провёл. Ещё б месяц и всё – хана!
– Пытки, что ли? – спросил протиснувшийся поближе поручик Найдёнов.
– Нет… Ведут в камеру, потом заходит курсант и смотрит… Просто смотрит. От новичков только голова кругом, да зрение, бывает, барахлит. А от опытных… кровью потом харкаешь…
– А остальные где пленные? – задал следующий вопрос Красевич.
– В наш барак бомба шлёпнулась. Ну я и ещё двое, я их не знаю, в провал в крыше полезли. Потом в нас из карабинов палить стали, я успел затихориться…
– В плен-то как попал? – спросил Торгаев.
– Да как… Была атака, мы ротой в траншею залетели, потом вижу на меня граната летит… Скаканул за бруствер и тут как шарахнет! Оклемался уже в плену…
– На-ка почавкай, – протянул ему Масканин открытую банку с тушёнкой и ложку.
– Это много… – дрогнувшим голосом сказал рядовой Сивков. – От целой банки у меня с отвычки живот скрутит.
– Сколько съешь, столько съешь, – улыбнулся Максим и протянул пустую гранатную сумку. – Остачу сюда положишь.
Красевич хлопнул Сивкова по плечу, тем самым признавая его право находиться в отряде. Ничего подозрительного в бывшем пленном он не заметил.
– Пора, – сказал штаб-майор, вставая. – Идём в темпе. А то трофеи протухнут.
Бойцы вокруг заржали, а рядовому Сивкову с набитым тушёнкой ртом была похрену непонятная шутка. Если бы ему сказали, что домой предстоит топать миллион километров, он бы только пожал плечами и пустился бы в путь длиной хоть в два миллиона, лишь бы подальше отсюда.
Уже перед рассветом, порядком помотавшись близь дорог, ставших в одночасье рокадами, отряд остановился у берега в полусотне километров южнее плацдарма. Бензин кончился и мотоциклы пришлось бросить, да и не нужны они были теперь. Отряд ждал возвращения самоходных барж, с которых в это время разгружались полки 102-й дивизии. На плацдарме шёл бой, велгонцы успели стянуть к реке свежие пехотные части и пробиться к десантникам оказалось невозможно.
Место, что выбрал Красевич, подходило для отчаливания с большим скрипом. Берег тут не обрывист, как в других местах на практически всей протяжённости Оми, исключая, конечно, берега плацдарма, но зато полно коварных отмелей, из-за чего пристать к суше было невозможно даже на лодке. Но здесь хоть не было острых подводных камней, грозивших если не гибелью, то уж точно пробоиной любому судну, рискнувшему бы покинуть безопасную середину реки.