Пять секретов врача-попаданки (СИ) - Ольга Иконникова

— Мне не спалось. Я вспомнила о нашем разговоре за ужином и решила подняться на чердак и посмотреть на те картины, о которых шла речь. Разве это что-то недозволенное?

Мы все понимали, что она лжет. Но она держалась так уверенно, что стало понятно — никакие признания сейчас не прозвучат.

— И теперь, после того как я ответила на этот вопрос, — продолжала она, — я хотела бы получить ответы и на свои вопросы. Как вы оказались на чердаке нашего дома, ваше благородие? И знает ли об этом мой дядя?

— Это я попросил господина Ермолова подежурить у нас. После той череды происшествий мне хотелось уберечь дядюшку от новых покушений.

— Ты мог бы предупредить нас об этом, — с обидой сказала Порошина.

Пристав пока не вмешивался в разговор, давая возможность высказаться другим. И впервые за всё время нашего знакомства Муромцев решил заговорить на явно неприятную для всех Туманских тему. Прежде он предпочитал не выносить сор из избы.

— Валерия, не стоит делать вид, будто ты не понимаешь, что происходит. Когда я говорю о новых покушениях, то я предполагаю, что к ним причастен кто-то из нашей семьи.

Глаза Порошиной округлились. Если преступницей была она, то она была и неплохой актрисой.

— Ты не можешь так думать, Андрей! Само подобное предположение оскорбляет Туманских! Подумай о репутации нашей семьи!

Сохранить видимость приличий — вот, что было для нее важней всего. Или, по крайней мере, такое впечатление своими словами она пыталась создать.

— Ты всё еще пытаешься делать вид, что Туманские на подобное не способны? — усмехнулся Муромцев. — После того, что случилось восемнадцать лет назад?

Если она и смутилась, то лишь на мгновение.

— Если ты готов предположить, что кто-то из нас замешан в преступлении, то ведь этим человеком можешь быть и ты сам. Разве не так?

— Да, ты права, — согласился он. — Но именно поэтому я и хочу, чтобы преступник был найдет. Потому что в противном случае мы всегда будем подозревать друг друга.

На некоторое время в комнате установилось молчание. А потом заговорил уже Ермолов.

— Валерия Сергеевна, четверть часа назад, когда вы поднялись на чердак, вы действительно подошли к картинам, которые там были.

— Разумеется! С чего бы мне говорить вам неправду?

— Но если вы собирались лишь посмотреть на них, то зачем вы взяли с собой нож?

Но и после этого вопроса ей удалось сохранить хладнокровие.

— В этом доме произошло столько странных событий, что каждый из нас невольно начинает чего-то бояться. Это была лишь мера предосторожности, ваше благородие.

— Но в тот момент, когда я задержал вас, вы собирались применить этот нож к одной из картин. И на этой картине была изображена ваша мать. Я схватил вас за руку ровно тогда, когда вы собирались изрезать полотно. Не потому ли, что на этом портрете на руке вашей матери было то самое кольцо, которым хвасталась когда-то ваша горничная Арина Горшкова?

Я думала, что уж этот-то вопрос наверняка заставит ее потерять самообладание, но нет. Было заметно, что она заволновалась чуть больше, но истерики с ней не случилось, и чувств она не лишилась. Просто выдержала паузу, должно быть, в уме прикидывая, как следует на него ответить.

— Я не советую вам врать, Валерия Сергеевна, — сказал Ермолов. — Не стоит отрицать очевидное.

— Вы правы, ваше благородие, — неожиданно согласилась она. — Я поднялась на чердак, чтобы испортить портрет моей матери. И именно по той причине, которую вы назвали.

Я затаила дыхание. Неужели мы вот-вот услышим признание?

— Вы не хотели, чтобы его сиятельство, который завтра собирался посмотреть на старые картины, обратил внимание на это кольцо?

Порошина кивнула.

— Да. Я не сомневалась, что он узнает его, если повнимательней присмотрится к портрету моей матери. Ее кольцо было недорогое, но очень приметное.

Я боялась шелохнуться, чтобы не отвлечь ее от этой речи. Когда она сделала паузу, Ермолов спросил:

— Но если оно было таким приметным, то зачем же вы отдали его Арине Горшковой?

— Что? — Валерия отчего-то посмотрела на него с изумлением. Или очень ловко это изумление разыграла. — Что вы такое говорите, Сергей Иванович? С чего бы мне отдавать его горничной?

Пристав был изумлен не меньше. Впрочем, как и мы с Муромцевым.

— Помилуйте, Валерия Сергеевна, но ведь вы только что сказали, что отправились на чердак, чтобы испортить портрет, дабы никто не понял, что кольцо вашей матери и кольцо, которое показывала прислуге Горшкова — это одно и то же украшение.

Мне тоже показалась странной такая перемена. Вот только что, казалось бы, она готова была признаться в убийстве, и вдруг начинает отпираться от своих слов.

— Да, я сказала это. Но разве из этого следует, что это я отдала кольцо Арине?

Мы с Ермоловым переглянулась. На лбу пристава проступили капельки пота.

— Лера, но зачем тебе было бы уничтожать портрет, если ты не давала кольцо бедняжке Горшковой? — Андрей Александрович не выдержал и тоже вступил в беседу.

— Но как же? — воскликнула Порошина. — Ведь можно было не сомневаться, что если вы увидите это кольцо на картине, то сделаете именно тот вывод, который вы только что и сделали. А мне совсем не хотелось, чтобы вы обвинили меня в том, к чему я не имею никакого отношения.

Ермолов некоторое время колебался, но всё-таки достал из кармана платок и промокнул им лоб.

— Извольте объясниться, Валерия Сергеевна! — потребовал он. — Боюсь, я не совсем вас понимаю.

Не понимал ее не он один. Я чувствовала жгучее разочарование. Мне казалось, что рыба уже была поймана, и вдруг она соскочила с крючка.

— Да что же тут непонятного, ваше благородие? — усмехнулась она. — Я хорошо помню это маменькино кольцо, но сама им никогда не владела. Оно потерялось давным-давно, еще когда я была ребенком. Должно быть, закатилось куда-то под половицу или за комод. А Арина нашла его и взяла себе. А потом придумала эту историю о том, что кольцо подарил ей кавалер. Она всегда была лгуньей.

Я была почти уверена в ее виновности, но не могла не восхититься тем, как великолепно она держалась сейчас. И ее слова прозвучали весьма убедительно.

— Видели ли вы это кольцо у Арины? — спросил обескураженный Ермолов.

— Разумеется, нет! Если бы я увидела его, то немедленно потребовала бы вернуть. Она хвасталась им только перед слугами. Она была лгуньей, но не дурой. И прекрасно понимала, что взяла вещь, которая принадлежала ее хозяевам.

— А