Пять секретов врача-попаданки (СИ) - Ольга Иконникова

семейного врача своему дяде. Однажды я сделал ей предложение, но она сказала, что ей слишком мало того, что я мог ей предложить. Я надеялся, что со временем, когда я обзаведусь обширной практикой, она переменит свое мнение. Но ее планы были куда более честолюбивыми. Когда я был студентом, я увлекался ядами. И мадемуазель Порошина вдруг проявила интерес к этой теме. Сначала я думал, что это вполне невинный интерес и даже всячески его поощрял. Мне нравилось, что она тянулась к знаниям, и я давал ей почитать те научные журналы, которые читал я, хотя она вряд ли многое в них понимала. Но клянусь вам, Анна Михайловна, пока вы впервые не упомянули об отравлении селеном, я и подумать не мог, что интерес Валерии был не только теоретическим.

— Тогда еще вы могли ее остановить, — с укором сказала я.

— Нет, тогда уже было поздно, — он покачал головой. — Эта горничная, Арина, она уже потребовала с нее денег. И если она бы не получила их, то наверняка бы всё рассказала Георгию Николаевичу.

— Вы не участвовали в убийстве, но вы о нём промолчали, — ледяным тоном сказал Муромцев. — Думаю, господин Ермолов арестует и вас как соучастника.

— Да, я и не собираюсь этого отрицать. Но я буду настаивать на том, что Валерия Сергеевна не осознавала своих действий — быть может, это побудит суд заменить тюрьму на лечебницу для умалишенных. Собственно, в такое чудовище ее во многом превратила мать, внушившая ей, что они имеют право на деньги его сиятельства.

Он готов был оправдывать Валерию чем угодно. Но я надеялась, что на суде это не будет звучать слишком убедительно.

Ермолов отправил лакея в управу, и через полчаса оттуда прибыл экипаж с охраной. Мы все стояли у окон в столовой, когда Валерию и Василия Петровича усадили в полицейскую карету. Ермолов поднял голову и махнул нам рукой.

Преступление было раскрыто. А я испытывала одновременно и облегчение, и смятение — поскольку не понимала, как мне сейчас следовало себя вести.

Георгий Николаевич взял с меня слово, что я останусь в его доме, и велел подготовить для меня самую лучшую комнату. Только после этого он согласился отправиться в кровать — а отдых был ему необходим.

Я проводила Михаила Ефимовича до крыльца, где его ожидал выделенный Муромцевым экипаж. Мы обнялись, как обнимались прежде — как отец и дочь. И я сказала, что никогда не забуду того, что он для меня сделал.

Я махала рукой вслед экипажу, когда на крыльцо вышла Вера.

— Я очень рада, Анна Михайловна, что вы оказались дочерью дядюшки. Я с удовольствием стану звать вас сестрой.

Это был вечер объятий. Потому что с Верой мы тоже обнялись.

Но только после ее слов я осознала, что Андрей Александрович теперь мой кузен, а значит какие-либо нежные чувства между нами были уже невозможны. И это открытие шокировало меня настолько, что я впала в прострацию и не смогла должным образом ответить Вере.

И когда спустя пять минут ко мне в коридоре подошла с извинениями Татьяна Николаевна, я всё еще была чересчур молчалива.

— Мне ужасно неловко, Анна Михайловна, за свое прежнее поведение по отношению к вам. Я должна была понять всё сама. Что-то почувствовать. Ведь Георгий сразу к вам потянулся. Но я обещаю вам, что постараюсь всё исправить.

На самом деле она и не могла ничего почувствовать — ведь я не была Анной Михайловной. Как не была и кузиной Муромцева. Но я не могла никому об этом рассказать.

Я прошла в комнату графа и убедилась, что он лежал в кровати на удивление спокойный и умиротворенный. Он взял мою руку в свои и сказал:

— Я никогда не мог и мечтать о таком счастье, Анна Михайловна! Вернее, Анна Георгиевна! А еще вернее — Анечка! И жалею я только об одном — что Катюша не дожила до этого дня. Но я верю, что она видит нас и радуется за нас.

В этот момент я ощущала жгучее чувство стыда. Я, пусть и невольно, но вынуждена была обманывать графа. Он считал меня своей дочерью, каковой я вовсе не была.

Я поцеловала его и приглушила свет в спальне. А потом решила сходить на кухню — мы так и не поужинали в этот вечер, и я поняла, что голодна.

Но когда я шла мимо кабинета, оттуда неожиданно вышел Муромцев. Он тоже в этот вечер был не похож на самого себя.

— Не уделите ли мне полчаса, Анна… Георгиевна?

— Целых полчаса? — изумилась я. — Но для чего?

— Для того, чтобы ответить на мои вопросы.

Когда я вошла в комнату, он закрыл за мной дверь. Я посмотрела на него с удивлением.

— Сейчас не до соблюдения правил приличия, — ответил он на мой невысказанный вопрос. — И смею вас уверить, что не выпущу вас отсюда, пока не получу ответы.

Ох, как я сама хотела бы эти ответы дать! Мне хотелось уже выплеснуть наружу всё то, что накопилось в душе за то время, что я была Анной Лариной. Рассказать хоть кому-то то, что угнетало меня. Поделиться переживаниями и тревогами.

Я опустилась в кресло и тихо сказала:

— Что именно вы хотите знать, ваше сиятельство?

Он сердито мотнул головой:

— Давайте уже обойдемся без сиятельств! Вы больше не сиделка, а дочь Георгия Николаевича.

— Так что же… вы хотите знать?

— Я уже однажды спрашивал вас. Но вынужден повторить вопрос снова — откуда у восемнадцатилетней девицы, никогда не обучавшейся в университете, могут быть такие знания, какие есть у тебя? Как могли ваши руки делать операцию, на которую не отважился бы ни один другой доктор? Как вы могли сделать правильные выводы о виновности Валерии, не ошибившись ни в одном предположении?

Он смотрел мне прямо в глаза. И почему-то мне захотелось рассказать обо всём именно ему. Несмотря на все наши прошлые разногласия. Несмотря на то, что еще совсем недавно он наверняка не считал меня себе ровней.

Да, это было опасно. Но мне надоело врать.

— Вы всё равно мне не поверите.

— А вы попробуйте меня убедить! — попросил он.

За окном была ночь, а в камине горел огонь. И в кресле напротив меня сидел мужчина, который был мне небезразличен.

И я рассказала ему всё — кем я была на самом деле и как оказалась здесь. Он слушал внимательно и ни разу меня не перебил. И в темных глазах