Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

— Ты смотри, погоны нацепил!

— Господа…

— Молчать!

— У меня донесение…

— На небе отдашь!

— Погодите-ка…

Сквозь болезненную муть в глазах Дубровин увидел того марковца, коловшего пленных в Ново-Дмитриевской.

— Наш, из Партизанского полка.

— Уверен? Что же, прошу прощения, — с некоторым сожалением отпустил штабс-капитана поймавший. — Сами понимаете, обстановочка нервная.

— Где донесение? — подошел крепко сбитый полковник.

— Вот, — морщась, вытащил бумагу Дубровин и потерял сознание.

Очнулся он, когда к позициям подлетела орудийная упряжка, лихо развернулась, обдав жидкой грязью не успевших заслониться. Расчет ловко отцепил и навел орудие тупым рылом на восток, к Екатеринодару.

В сырой мгле плеснул огонь из ствола, снаряд с воем ушел в город, где не смолкая трещали выстрелы. Снова вспыхнуло, ударил грохот пушечного выстрела, уши заполнил звон, сквозь который Дубровин не сразу разобрал хлесткую скороговорку пулеметов.

— Что там?

— Офицерский полк ведет бой в городе! Марков с ними!

Последнее, что разглядел Дубровин — клубы подсвеченного пламенем желтого дыма над домами.

В следующий раз он пришел в себя гораздо позже и не сразу понял, где находится: койка, заправленная относительно чистым бельем, серое одеяльце, наполовину крашеные, наполовину беленые стены…

— Это что, госпиталь? — повернулся он к соседней койке.

— Войсковая больница, — улыбнулся молодой человек с забинтованной головой.

— А Екатеринодар… взяли?

— А вы как думаете? — улыбнулся тот еще шире, но охнул и схватился рукой за щеку.

— Взяли… — штабс-капитан блаженно откинулся на подушку.

Сосед, прапорщик Ударного полка, рассказал все по часам: как бригада Маркова ночью ворвалась в город, как на улицах шел рукопашный бой, как стреляли из-за каждого угла и дрались на каждом перекрестке, как державшие Сенной базар и Всесвятское кладбище партизаны захватили заехавший к ним дуриком красный броневик, как с этим броневиком ударили в сторону Черноморского вокзала…

Красных прижимали к реке, среди них вспыхнула и всех разом охватила паника, в некоторых полках, по сообщениям пленных, убили заподозренных в измене командиров — и покатилось. Громадная масса войск, превосходящая втрое силы вымотанных последними боями добровольцев, кинулась бежать. На станции один удиравший бронепоезд врезался в другой, оба сошли с рельс и были захвачены корниловцами.

В руки добровольцев попали громадные, по словам прапорщика, запасы снарядов и патронов, красный командующий Автономов убит, взято несколько тысяч пленных, повешено без счета большевиков. Организованно отступить удалось только отряду Сорокина, усиленному моряками Черноморского флота.

— И все почему? — радовался сосед. — Донесение вовремя доставили! Уж не знаю, кто сумел, но, считай, спас Партизанский полк. Они же в полном окружении оказались. Не успей генерал Марков с правого фланга ударить, большевички бы всех партизан перебили!

Внутри все пело, Дубровин лежал на койке и счастливо улыбался. Перед глазами его снова и снова проходили люди и кони, обросшие ледяной коркой, в ушах звучал скрип промерзшей насквозь одежды, в которой почти невозможно было поднять руку или влезть в седло… Как он пробирался в Ростов, как его в Пологах отпустил скуластый «товарищ», назвавшийся начальником милиции. В памяти всплыли его слова «В любом случае, дело ваше проиграно» — как же, как же! Екатеринодар взят, со всех концов Кубани, Причерноморья и Кавказа сотнями валят записываться в добровольцы, армия растет и залечивает раны — мы еще посмотрим, чья возьмет!

На исходе второй недели Дубровину выдали новую форму — пусть солдатскую, зато чистую и целую. Он устроился у окна, сестра милосердия, которую все называли Вавочка, сидела рядом и пришивала ему на гимнастерку погоны.

Дробь барабанов и взревевшие следом медные трубы подбросили его с места — по Красной улице, упиравшейся в войсковую больницу, шла обтрепанная часть под андреевским флагом.

— Отряд полковника Дроздовского, — тут же объяснил всезнающий прапорщик-корниловец. — От самой Румынии прошли, из Ясс, пробились аж до Ростова. Взяли его штурмом уже после нашего ухода.

Дроздовцев от подножия памятника Екатерине приветствовали вожди Добровольческой армии — генералы Алексеев, Корнилов, Марков, Деникин и невесть откуда взявшееся беглое Кубанское правительство.

Всего тысяча с небольшим дроздовцев дошла сюда, в Екатеринодар.

Всего тысяча, но Дубровин видел в их глазах все ту же отрешенность и готовность к жертвам, которые помогали Добровольческой армии побеждать.

Так, из одиночек, как сам он и многие другие, пробиравшиеся к генералу Корнилову, из сотен и тысяч родится неодолимая лавина, которая сметет «товарищей».

Внезапно кольнула совесть — а как же тот, в Пологах? Но Дубровин горько усмехнулся — честь русского офицера не купить за деньги и кусок хлеба с салом.

Еще сочтемся. Обязательно сочтемся.

Апрель 1918, Гуляй-Поле

Виногродский дернулся влево, Голик за ним, оба влетели в Задова, пока отпихались и освободили руки, набежавшие караульные уставили на нас винтовки и отобрали оружие.

Лева Задов долго и витиевато ругался на идиш, а потом на нем же принялся втолковывать нечто бойцам еврейской роты, в основном, парням лет семнадцати-двадцати. Они и так не были слишком счастливы выполнять такую задачу — все-таки нас в Гуляй-Поле уважали — а от Левиных речей посмурнели еще больше. Смысл я улавливал, не так уж и сложно разобрать незнакомый язык, если в нем через два слова на третье попадается «революцие», «жандармен», «совет» или матерный загиб. Тем более, что «брудер», то есть братья, я понимал. Лева взывал к их революционной совести и грозил страшными карами, но парни все равно вели нас по назначению.

Я поглядывал по сторонам, соображая, можно ли дать деру, но так и не развязанный Виногродский злобно зыркал на меня и подпихивал плечом на середину улицы, подальше от заборов.

В который раз я проклинал свою дырявую память — вот сейчас-то я отличненько вспомнил историю с «мятежом еврейской роты», да толку, дорога ложка к обеду. Нет бы в голову стукнуло на пару недель или хотя бы дней раньше. И как глупо все повернулось — чуть было не ухватили мятеж за дупу, так нас самих повязали.

А ведь и расстрелять могут.

Татьяна!

От мысли о том, что с ней, меня пробрал мороз. А потом догнали другие — а что будет со всем сделанным? Неужели все псу под хвост? Ну ладно милиция, она отчасти готова. Коммуны… коммуны должны уйти под крыло колонистам. Тайные склады? Тоже не пропадут — есть назначенные хранители. Как ни крути, а немцы начнут выкачивать зерно, люди возьмутся за оружие, повстанчество все равно