Бывает и хуже? Том 11 - Игорь Алмазов

Наручники — штука неудобная. Я первый раз был в наручниках, и очень быстро понял, что мне это не нравится.

Как не нравилось и то, что меня в этих наручниках куда-то везли.

Везли кстати долго.

Я сразу заметил, что мы выехали из Аткарска. Дорога пошла на Саратов, полтора часа по трассе. Хотя задержание произошло в Аткарском районе, и по всем понятным правилам меня должны были доставить в местный отдел.

Значит, меня специально увозили подальше. От старшего лейтенанта Жарова, который меня знает. От Кречетова, который обязательно поднимет шум. От моего родного города, где меня знают практически все.

Грамотно.

Я сидел на заднем сиденье между дверью и одним из оперативников и смотрел, как за окном тянутся поля. Внутри поднималась тихая ярость. Удар был нанесён идеально.

И чётко по мне. А ведь Голос предупреждал, что мне будут мешать. И я был готов ко всему.

Но всё-таки не думал, что дойдёт до такого.

Отдел находился на окраине Саратова, в трёхэтажном здании советской постройки. Меня провели через дежурную часть, сняли наручники и передали дальше. И началась долгая процедура ареста.

Сдать шнурки, ремень. Сдать телефон, ключи, бумажник, часы под опись. Встать к стене, повернуться боком. Вспышка. Ещё раз, анфас. Сдать отпечатки пальцев, сначала с одной руки, потом с другой.

— Салфетку возьмите, — сказал сотрудник. — Краска плохо сходит.

Потом меня посадили на стул в коридоре и минут сорок про меня забыли.

Это старый рабочий приём. Человека не бьют, не кричат на него, его просто оставляют одного в казённом коридоре и дают повариться в собственном соку. Обычный человек за сорок минут успевает передумать всё, про работу, про семью, про то, что скажут соседи. К моменту разговора он уже готов подписать что угодно, лишь бы это закончилось.

Я не из таких. Сорок минут — это ерунда. В прошлой жизни я и не по столько ждал.

Наконец за мной пришли и завели в кабинет, где мне зачитали, в чём меня подозревают.

Клевета. Распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию юридического лица. Плюс гражданский иск о возмещении ущерба на пять миллионов двести тысяч рублей.

— Вам понятно, в чём вы подозреваетесь? — спросил сотрудник.

— Понятно, — сказал я.

— Что-нибудь скажете?

— Скажу, — кивнул я. — Я требую предоставить мне адвоката. Прямо сейчас.

Он поморщился.

— Не положено. Сначала первичные процедуры, оформление, потом уже, может быть, и получите своего адвоката. А пока отвечайте на мои вопросы.

Нет, дорогой товарищ, со мной этот номер не пройдёт.

— Часть третья статьи сорок девятой Уголовно-процессуального кодекса, — сказал я. — Защитник участвует в деле с момента фактического задержания. Меня задержали в девять сорок утра у проходной завода, это зафиксировано на видео независимым экспертом и подтверждается двумя понятыми. Сейчас тринадцать двадцать. Три часа сорок минут я нахожусь без защитника.

Он молчал.

— Дальше, — продолжил я. — Я имею право на один телефонный звонок для уведомления близких. Не позднее трёх часов с момента доставления. Три часа истекли. Я имею право знать, в чём меня подозревают, это вы сейчас выполнили, спасибо. И я имею право отказаться от дачи показаний, статья пятьдесят первая Конституции.

Пусть задержание и было слегка неожиданным, я был готов к любому развороту событий. И подготовился с точки зрения знания законов.

Повисла пауза.

— Грамотный, значит, — сказал следователь.

— Выходит, что так, — пожал я плечами.

Он собрал бумаги и вышел.

Ещё через двадцать минут меня отвели в кабинет с телефоном. Я решил сразу позвонить Кречетову. Понимаю, Лиля переживает, но надо поставить руководство в известность. Там по цепочке информация и до Лили дойдёт.

Павел Викторович взял трубку после второго гудка.

— Это Агапов, — сказал я.

— Александр Александрович! — я услышал, как он резко выдохнул. — Мне полчаса назад инспектор звонил, Сергей Викторович. Он в бешенстве, кстати, я такого профессионального мата от государственного служащего давно не слышал. Вы где?

— В тюрьме, — не думал, что когда-нибудь вообще так отвечу. — Отдел на окраине Саратова.

— Найдём, — жёстко сказал он. — Слушайте меня. Заявление в прокуратуру зарегистрировано, то самое, я поставил дату и дал ему ход час назад. Воспрепятствование законной проверке путём задержания заявителя непосредственно в момент её проведения.

— Хорошо, — сказал я.

— Не перебивайте, времени мало, я знаю, как это работает, — сказал главврач. — Дальше. Михаил Борисович уже выехал в Саратов, будет у вас сегодня. Он в курсе всего, я ему два часа по телефону всё излагал. Это самый лучший адвокат в городе, он сказал, вы уже знакомы.

Он помогал мне с моим конкурентом в Лавке, так что да, его я знал.

— Ещё, Сергей Викторович сдал пробы в лабораторию с пометкой «срочно» и с приложением копии заявления в прокуратуру, — добавил Павел Викторович. — Он сказал, что теперь любая задержка результатов будет выглядеть как соучастие, и что лаборатория это прекрасно понимает. Вы не один. Держитесь, Александр Александрович.

— Держусь, — сказал я. — Спасибо, Павел Викторович.

Я положил трубку. После звонка меня отвели к следователю. Я не был намерен давать показания до прибытия адвоката, но меня привели «просто поговорить». Ну-ну.

Кабинет был именно такой, каким я его представлял. Голые стены, стол, два стула. Решётка на окне.

Следователь оказался мужчиной лет пятидесяти, с обвисшими щеками и жёлтыми от табака пальцами.

— Садитесь, Агапов, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Курите?

— Нет.

— Правильно, — хмыкнул он. — Я вот двадцать восемь лет курю. Врачи говорят, брось. А я им говорю, с моей работой я или курить брошу, или пить начну.

Я промолчал. В другой обстановке подробно объяснил бы, в чём вред курения, но сейчас не до этого.

— Ну вот скажите мне, Александр Александрович. Зачем вам это надо?

Началось.

— Нет, я серьёзно спрашиваю, — он развернул лампу чуть в сторону. — Я про вас справочку успел навести. Двадцать шесть лет всего, терапевт, заведующий отделением. Любимец в своём городе, есть любимая девушка, кот.

Даже про кота узнали, надо же.

— И вдруг вы лезете на завод.