Бывает и хуже? Том 11 - Игорь Алмазов
— Я знаю, — сказал я.
Ну правда же, знал, что это не ларёк.
— Так, а зачем? — он развёл руками. — Вы же умный парень, я вижу. Давайте так, вы отзываете своё заявление. Пишете короткую бумагу, сведения сообщил, не имея достаточных оснований, добросовестно заблуждался, приношу извинения. Всё. Завод отзывает иск, вы сегодня вечером дома. Через неделю про это никто не вспомнит. Никто не пострадает.
Он сказал это без нажима, мягко, почти по-отечески.
И вот в этом и была ловушка.
Я вздохнул.
— Никто не пострадает, — повторил я. — Иван Петрович Ковалёв, шестьдесят два года, улица Заводская. Хроническая обструктивная болезнь лёгких, четвёртая стадия. Он спит сидя, потому что лёжа задыхается. Тамара Николаевна Гусева, пятьдесят восемь лет, та же улица, полиневропатия неясного генеза. У неё немеют руки, она не может застегнуть пуговицы на кофте. Ребёнок семи лет, я не буду называть фамилию, живёт в двухстах метрах от отводного канала. Астматический статус дважды за последние несколько месяцев.
Я говорил спокойно.
— Это только те, кого я вспомнил сейчас. Список из сорока одной фамилии лежит в папке, которую у меня изъяли при задержании. Так что уже пострадали. Вопрос только в том, сколько добавится, пока мы с вами тут беседуем.
Следователь смотрел на меня и молчал.
— Извиняться мне не за что. Я не могу написать, что добросовестно заблуждался, потому что не заблуждался. Если анализы покажут, что вода чистая, я извинюсь публично, в местной газете, и оплачу заводу экспертизу из своего кармана.
Он выдержал паузу.
— Ладно, — сказал следователь другим голосом. — Значит, к документам. У меня тут есть кое-какие материалы. Вы владеете собственной травяной лавкой. Так что вы, целительством занимаетесь?
Решил поддеть через это.
— Все бумаги в порядке, — пожал я плечами. — Это моё хобби.
— И вы направляете туда пациентов.
— Я не выписываю рецептов на травяные сборы и не рекомендую их вместо назначенного лечения, — сказал я. — Ни одного такого назначения в медицинских картах вы не найдёте. Проверяйте, карты все на месте.
Он заходил с разных сторон. Я отвечал на всё, что касалось фактов, и молчал там, где начинались предположения, каждый раз повторяя одну и ту же фразу «Прошу зафиксировать вопрос в протоколе».
Меня было не запугать. Не сломать за один разговор. И не запутать.
Наконец следователь закрыл папку и вышел. И меня определили в камеру.
Помещение три на четыре, две двухъярусные шконки, унитаз за низкой перегородкой, лампа под потолком в сетке. Воздух спёртый, с запахом пота и хлорки.
Я и мой сосед, мужчина лет сорока в спортивной кофте.
— Приветствую, — поздоровался с ним я.
Или мне надо уже учиться говорить на тюремном жаргоне? Вечер в хату?
Он повернул голову.
— Здорово, — сказал он. — Дмитрий.
— Александр.
И всё, разговор закончился, он снова отвернулся к стене.
Я сел на свободную шконку и минут пять смотрел на него.
Профессиональная деформация — штука неотключаемая. Даже при аресте, и с кучей своих проблем, я заметил, что с соседом что-то не так.
Бледность, испарина. Поза эмбриона с поджатыми коленями, так лежат, когда болит живот. Дыхание частое, поверхностное.
— Дмитрий, — сказал я. — Живот болит?
— Отстань, — глухо ответил он.
— Я врач, — сказал я. — Терапевт. Живот болит?
Пауза. Потом он резко сел, согнулся пополам. И его вырвало прямо на пол.
Я успел придержать ему голову. Рвота была обильная, желчью. Значит, его рвало ещё раньше, а он молчал.
— Так, — сказал я. — Ложись на бок, быстро.
Я уложил его на левый бок, подтянул колено, голову повернул набок, подложил под щёку скомканное одеяло. Классическое восстановительное положение.
Руки работали сами. Пульс сто двадцать четыре, нитевидный, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Я приложил ладонь ко лбу, температура есть, невысокая, тридцать семь с небольшим.
— Где болит? Покажи пальцем.
Он мотнул рукой поперёк живота, от левого подреберья к спине.
Опоясывающая боль, многократная рвота, не приносящая облегчения. Тахикардия.
Я осторожно положил руку ему на живот. Мягко надавил и отпустил.
Живот вздут, при пальпации в эпигастрии резкая болезненность. Но доскообразного напряжения мышц нет. При прободной язве живот твёрдый, как доска, и боль как удар кинжалом, внезапная. А здесь боль нарастала со вчерашнего дня.
Острый панкреатит. Почти наверняка. Проверил праной… Да, так и есть.
— Пил вчера? — спросил я.
— Позавчера, — прошептал он. — Крепко.
Ну конечно.
Я встал, подошёл к двери и забарабанил кулаком.
— Врача! Человеку плохо!
— Чё орём? — появился охранник.
— В камере человек с острым животом, — сказал я. — Многократная рвота, тахикардия сто двадцать четыре, холодный пот. Предположительно острый панкреатит. Нужен дежурный врач и скорая.
— Симулянт, — отмахнулся охранник.
— Так, — сказал я. — Панкреонекроз развивается за шесть-восемь часов. Если этот человек умрёт у тебя в камере, будет проверка. Будет вскрытие, и патологоанатом напишет диагноз с указанием, за сколько часов процесс развился. И отвечать будешь ты. Зови врача сейчас же.
Он посмотрел на меня, и всё-таки отправился за врачом.
Я вернулся к Дмитрию и влил в него прану. Сколько мог, чтобы приглушить боль и притормозить воспалительный процесс.
— Слушай, док… — Дмитрий сглотнул. — Я не помру?
— Не помрёшь, — сказал я. — Это лечится. Голод, холод и покой, капельницы, три-четыре дня в реанимации, потом в палату, потом диета на полгода и никакого алкоголя вообще. Совсем. Понял?
— Понял, — прошептал он. — Док… а я думал, само пройдёт. Я ж терпел.
Чтобы отвлечь его, я спросил:
— Ты откуда?
— Энгельс, — выдохнул он. — Крановщик я. Тут по глупости… подрался. Из-за ерунды полной.
— За что дрался?
— Да он про жену мою… — он сморщился. — Ну и я не сдержался.
Он рассказал мне про детей, про свою работу. Я вливал в это время прану. Потом пришёл дежурный врач.
— Что тут? — устало спросил он.
— Мужчина, сорок один год, — начал я. — Со вчерашнего дня ноющая боль в эпигастрии, за последние три часа резкое усиление, боль опоясывающая, отдаёт в спину. Многократная рвота, последняя желчью, облегчения не приносит. Пульс сто двадцать четыре, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Субфебрилитет. Живот