Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

тюрьму. Те шли с закрытыми глазами, почти голые, в одних только грязных портках с иссечёнными в кровь спинами, но чувствовалось, что их по-прежнему опасаются. Стража хоть и была зла, но кулаками их никто не бил и по спине и под рёбра не подталкивал. Подьячий понимал, что стрельцам было противно брать на себя палаческую работу, а ведь пришлось, ибо безродные сами их к этому принудили, испортив в одночасье сразу двух катовых подмастерьев. У Ерёмы теперича нету одного пальца, а Глузд ничего не видит, окромя красного, но за Оську стрельцы им точно припомнят.

— Припомнят, — подтвердил его мысли разбойный Гришка. — Оське ребро помяли и челюсть набок. Теперича к коновалу вести придётся, а зато душегубство, дружки его припомнят им всё... Эх, кабы не упокоились они сёдня. Придётся ведром пожертвовать...

Истома глянул на него озадаченно и призадумался. Языки безродным всё ж таки отняли, но не выдернули, как положено, а отрезали, потому как Щука Иванович торопился. А как отрезали, то тут же прижгли им рты раскалённым железом. И всё это сделали стрельцы, а не те, кому следовало. На самого же Щуку напала икота и паника, он орал, что безродные — колдуны, а те и рады были, начали кричать в ответ на латыни. К счастью, в дело вмешался более опытный в подобных делах Гришка Носатый и кое-как успокоил ката, объяснив, что половина Европы на таком языке разговаривают и ничего, а если каждого обвинять в колдовстве за знание языков, то это никаких иноземных купцов не напасёшься, а если объявить «Слово и дело», то нужны более веские основания. Не хочет же Щука Иванович, чтобы его вдругорядь на смех подняли?

Кат, конечно же, не хотел, но поскольку кричали безродные много чего и в основном непонятное, он просил содействовать и записать, однако же знатоков латыни в пыточной не нашлось, а посему было решено привести приговор в исполнение. Ну, Щуку понять можно, ему сказали, он сделал, а Гришка это всё записал, поскольку на Истому никакой надёжи более не было. Тот всю церемонию простоял соляным столбом и только когда начали рты жечь, то очнулся и бросился на свежий воздух.

— Куда ты сейчас? — поинтересовался Гришка.

— В-в приказ. День-то ещё не кончился, — слабым голосом отвечал подьячий.

— Агась.

Разбойный поковырял в носу, оглядел товарища, после чего посоветовал подождать его за воротами острога.

— З-зачем? — заикаясь, воспротивился Истома. — Дела у меня, дела.

— А всё же дождись меня там. У старого журавля колодезного. Я тебе дойти помогу. Или ты мне, всё? Более не дружок?

Истома понял, что тот всё знает. По глазам понял. Гришка не только перевёл те слова, которые в пыточной кричали безродные, но и враз вычислил того, для кого они предназначались. Вот горе-то, сам на себя беду и накликал. Теперь его жизнь окончена.

Он коротко кивнул и на ватных ногах пошёл в сторону ворот. Теперь ему было ничуть не жарко, а даже наоборот, нестерпимо холодно. По спине стекали тонкие струйки пота. Истома знал: уж кто-кто, а Гришка своего не упустит. Бежать? Да что толку? Разбойнику только это и надо. Сам ему в руки власть над собою дал. Ключик-то у кого? У Гришки. Ударишься в бега, а кто в округе первый сыскарь? То-то и оно. Вынюхает тебя Носатый не хуже собаки. Из любой норы вытащит и дядюшке да на скорый суд. А там всё. Рваные ноздри, кнут, клеймо, а может быть, даже и сам Дурло с холщовым мешком, ибо в руках Гришки уж такой секрет, что всем секретам — секрет. Утопят, как слепого кутёнка. И никаких похорон. По утопленникам панихиду не служат.

Убиваясь по своей ничтожной судьбинушке, он дотопал до пересохшего колодца и, опершись ладонями на гнилой рассохшийся сруб, поглядел вниз. Может, самому свести счёты с жизнью? Ан нет. Неглубоко внизу, сухо, а всё дно заросло жгучей крапивой.

Истома сполз по стеночке и, усевшись на плоский зад, не сдержав чувств, заплакал. Ну зачем он оскоромился слушать чужие секреты? Сейчас бы сидел себе и сидел, бумажицы перебирал да в чужие политические дела не совался. А тут захотелось ему, видите ли... Взалкал прелестей воеводиной дочки. Муха! Это всё из-за неё. Не иначе бесы его сглазили. Вельзевул, чтоб ему провалиться! А выход всё же имеется. Пока не поздно, исповедаться и в монастырь. С монаха спросу не будет.

Он повернул голову и увидел на стенке сруба цельную свору красных таракашек. Хорошо им. Сидят, греются, а ты, человече, тут подыхай. Защити, Господи! Истома вопрошающе поднял глаза свои к тверди небесной, но там наверху не было ни облачка, ни верного знака. «Синь животворная, защити мя, раба своего грешного, сохрани мя и помилуй. Верой и правдой отслужу, отмолю у тебя все свои грехи и ябеды».

Подьячий горестно застонал. Было бы только где отмолиться как следует. Нешто к старообрядцам идти, по лесам прятаться? Да уж больно люты оне. Вспомнить хотя бы того же протопопа Аввакума, который, поговаривали, так и сгинул за рекой Леной, на Нерчинских рудниках. Нет, к ним нельзя. Да и денег скоплено всего ничего. Остаётся только молиться.

— На, держи. Похлебай, — услышал он голос Гришки Носатого.

К лицу сунули бурдюк. Истома слепо зашарил руками, но у него всё не получалось принять подношение, и тогда разбойному подьячему пришлось самому открывать пробку и поить его.

Это был квас. Холодный, ядрёный, на бураках. Ох и вкусный же. Истома не заметил, как высосал весь бурдюк, а лишь потом попросил прощения.

— За что? — не понял его Носатый. — У меня ещё есть. Видать, сморило тебя на жаре, подхожу, а ты лежишь и только постанываешь. Аввакума какого-то поминал... Это не тот ли Аввакум, которого в прошлом году посадили на кол? Был такой, одноглазый. Разбойник, кажется.

Истома с сожалением посмотрел на опустевший бурдюк.

— Ты всё знаешь, — обречённо прошептал он. — Ну так что же. Сажай меня в поруб и оповести дядю. Вот уж он рад будет.

Разбойный подьячий присел рядом с ним на корточки.

— Я знаю, что ты с ними в сговоре, — задумчиво произнёс он. — Ты предупредил их о казни, а уже на самой казни они кричали тебе на латыни, что ваш уговор в силе. Но что это за уговор? А? Истома — ты всегда был среди нас самым смышлёным, вот