Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев
— Рожа-а. Эй, Рожа? Разговор есть, — тихо позвал он, обращаясь к маленькому, разделённому железными прутьями оконцу.
За окном послышался шум. Некто зашевелился, а затем к прутьям прильнули белые костлявые руки. Истома машинально отпрянул. Руки показались ему необычайно страшными. Как у мертвеца, с яркими синими венами и с длинными, почерневшими от земли ногтями. Лица колдуна он не видел. Зато услышал голос. Вкрадчивый и отчётливый. Словно змея шипела.
— Истомушка-гнидушка, ты ли это?
«Откуда ему про меня известно? Я никогда не разговаривал с ним», — испуганно подумал тот, но вовремя вспомнил, что у него мало времени.
И он снова прильнул к окошку.
— Я бы хотел поговорить с безродными. Они меня слышат? У меня срочные вести. Они живы ещё?
— Живы. Они тебя слушают, — откликнулся злой колдун.
Истома смутился: в его планы не входило посвящать Рожу, но уже ничего нельзя было поделать, и он, решившись, рассказал о сегодняшнем сговоре воеводы, дьяка и казацкого сотника, и о том, что «всего города хозяин» знает об их изначальном замысле, а кроме того, о том, что всем известно — безродные знатного происхождения.
Руки исчезли. В темноте послышался шёпот, а затем Рожа появился снова и спросил:
— Чего ты хочешь?
Сглотнув слюну, Истома рассказал, что он всецело на их стороне и готов помочь с побегом, особенно если покровитель безродных за него поручится, и когда произойдёт законный сыск, ему отдадут место приказного главы. А уж он от себя посодействует: даст с собой беглецам большую суму с важными бумагами, и это будет для воеводы пострашнее, чем весть об огуляной дочери. В бумагах многое спрятано: и с кого подарки какие брали, и какую казну утаили. Всего в достатке. А он ихнему покровителю уж тут верным псом станет. До самой смерти. До гробовой доски. Соглашайтесь. Животом ради вас рискую.
Снова послышался шум. Рожу оттеснили от окошка, и показалась чумазая харя одного из безродных. Истома его сразу признал. То был Валерка.
— Значит, говоришь, языки нам сёдня отрежут? — щурясь от яркого света, спросил он.
— Да. Щука Иванович уже получил на то указание. А опосля могут отрезати и другое, — подтвердил Истома.
— Я понял. Сейчас Рожа скажет, что нам принести ближе к вечеру, а лучше к полуночи. И кроме того, захватишь нам два самых острых ножа.
— А бумаги? — испуганно спросил подьячий.
— Ну и бумаги. Как там тебя, Истома? Не бзди, Истома. Мы тебя отблагодарим — век нам воли не видать.
— Значит, я могу рассчитывать на вашу милость? — обрадовался тот.
— Конечно можешь. Ты, я смотрю, парень расчётливый. Лошадей же от тебя не дождёшься? Значит, притащишь свою котомку с бумагами. Адью!
И он, исчезнув во тьме, сказал кому-то:
— Эх, давно я жопу ничем нормальным не вытирал.
Рожа забубнил, что ему необходимо семь церковных свечей маканых, свиные пятаки и куриные лапы, а окромя того — перцу чёрного щепоть, да собачью шерсть… Да разве можно столько зараз запомнить? Истома занервничал и зашарил в подряснике, где у него были спрятаны писчие принадлежности. А тут ещё Гришка невовремя засвистал по-птичьи. Будто бы голубей пужал, но то были вовсе не голуби. Это Щука Иванович воротился. Оглянулся Истома, увидал телегу возле ворот и инстинктивно поёжился — вот они, плети-то. Сейчас узрит его верхотурский палач и за сношения с колдуном плетей выпишет, а там и на дыбу. Подьячий дослушал наспех, чего от него вечером принести требовалось, да быстренько дёру дал.
Слава Богу, Щука Иванович, как приехал, с телеги-то спрыгнул и, ни на кого не глядя, сразу к пытошной побежал. Пытошная рядом с кузней располагалась, так он сначала забежал в кузню, кузнеца Ганса покликал, а потом уж к себе. Истома проследил за катом, выдохнул облегчённо и кивнул Гришке, что всё, мол, в порядке и пора, стало быть, стражников возвращать.
Ну, стрельцам не привыкать: они плат с костями за пазуху — и снова вокруг тюрьмы, как ни в чём не бывало. А Гришка не удержался, полез к другу с расспросами: и чего же это «Поцелуй» сегодня бегает, словно в жопу пчелой ужаленный? Не знаешь ли?
Истома и тут выгоду для себя нашёл: нашептал Гришке на ухо про языки и про наказание для безродных, а от себя не забыл приврать, что следом велено запытать колдуна Рожу до смерти, ибо надоел тот и видом своим премерзким воеводу смущает. И вот именно поэтому он, Истома, решил заранее подсуетиться и добыть любовное зелье впрок. А ну как выполнит Щука наказ воеводы-батюшки? Тогда уж совсем никаких любовных надежд.
Гришка охнул и почесал затылок. Рожа приносил стрельцам хорошую выгоду. Помимо зелий, страже за него немножко приплачивали, сверх жалования, да и ему самому, откровенно говоря, кое-чего перепадало. Странные дела затеял воевода-батюшка. Неужели те безродные виноваты? Не иначе они.
А Истома между тем спрашивал, можно ли ему прийти вечером, после того как последние колокола прозвонят. Да намекал, что за тайну полагается сбавить цену.
Гришка затеял было торговаться, но тут из пытошной словно куры из курятника повылетали катовы подмастерья — Глузд да Ерёма. Оба были разуты, растрёпаны и с поясами в руках. Подьячие с усмешкой переглянулись. Всё правильно: явился Щука Иванович с проверкой, а подмастерья на сене спят.
Всем в Верхотурье ведомо: честен палач, да на расправу скор и суров, и потому такая ситуация никакого удивления не вызывала. Щука, тем временем, всё ж таки увидал Гришку с Истомой на другой стороне острога и двинулся в их сторону. Подьячий несколько испугался — ну, де, опять врать придётся, — однако же Щука был рад его видеть и, как смог, немногословно объяснил причину своей несказанной радости.
— Хочет, чтобы мы свидетелями на казни были, — перевёл Гришке Истома. — Он будет языки рвать, а мы смотреть, и если безродные слабину дадут — тут же, на месте записывать.
— А чё я-то? — подивился разбойный подьячий