Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин
[Как же вкусно пахнет!]
Из комнаты доносились голоса: Асин, слабый, и Варин, нарочито бодрый. Я не стал мешать девочкам болтать, к тому же колокольчик возвестил о новом клиенте. Так что я спустился вниз, прихватив пару пирожков для себя. Варя спустилась минут через пятнадцать.
— Бледная, — сказала она. — Но ругается, значит, все в порядке. «Придешь еще раз с таким лицом, уложу рядом и напою полынью». Это мне на прощание, вместо спасибо.
— Узнаю пациентку, — улыбнулся я.
— Ешьте пирожки, пока свежие. Лара наказала проследить, но мне некогда, нужно на работу спешить, так что с тебя честное слово, — Лара пристроила Варю в контору, что занималась организацией разных выставок, и Варя по этому поводу была уже второй месяц в полном восторге.
— Даю слово.
— Молодец. — Она замоталась обратно в платок и вдруг фыркнула, вспомнив. — Да, кстати, у меня интересные новости. Коля повадился на Парковую, как на службу. То ставню Ларе поправить, то полку перевесить, то бумаги занести, которые прекрасно дошли бы почтой. Ко мне, к родной сестре, он за прошлый месяц два раза выбрался, и то проездом. А теперь через день.
— Совпадение? — сказал я с усмешкой.
— Вот и он говорит: совпадение. — Варя закатила глаза. — Взрослый мужчина, фирму ведет, обозы между городами гоняет, а врать не умеет совершенно. Признался бы уже, и дело с концом.
Вслух я сказал только:
— Полки дело полезное.
— Мужская солидарность, понимаю. — Варя хихикнула, чмокнула меня и поспешила к дверям. — Все, поехала! Хорошей работы!
— Тебе тоже.
Колокольчик отзвенел ей вслед, извозчик за окном тронул, и в зале остался запах сдобы.
[Как же тебе повезло, милый.]
— Сам удивляюсь.
* * *
Старьевщик явился под конец того же дня, в сумерках, и вошел спиной вперед, втаскивая за собой мешок размером с себя самого.
— Хозяин! — объявил он, отдуваясь. — Товар принимаешь? Волшебный товар, отборный!
— Показывай, — отозвался я.
Он развязал мешок, и из мешка пахнуло погребом и нафталином.
Опрокинул он его над прилавком широким жестом, от души. Посыпалось: медные пуговицы вперемешку с гнутыми ложками, поверх легла связка подков, следом выкатились костяные игральные кубики, а последней вывалилась жестянка с двумя образками. Хоня на дальнем краю прилавка приподнялся и посмотрел на эту лавину с холодным осуждением.
— Подковы счастливые, — начал старьевщик, тыча пальцем. — Кубики заговоренные, у пьяного шулера взял, честное слово. Ложка вот эта…
— Погоди, — сказал я. — Дай я сам.
Я перебирал кучу не спеша, вещь за вещью. Пуговицы были пуговицами, подковы подковами. От кубиков и одного образка тянуло чужой маной, но не работой, а именно душком, как перегаром. Старьевщик следил за моими руками жадно, подавшись вперед всем корпусом.
На самом дне, под жестянкой, лежал костяной гребень. Я взял его, взвесил в ладони и надел монокль.
Контур был. Слабенький, истертый, но живой: тонкая вязка вдоль спинки, работа старая и когда-то добротная. Волосы под таким гребнем не путаются, колтуны расходятся сами. Вещь на грош, но вещь.
— Вот это, — сказал я, снимая монокль, — беру. Остальное лом.
— Как лом⁈ — Старьевщик задохнулся. — А подковы? А кубики, я же говорю, шулерские!
— Кубики у тебя надышанные, а не заговоренные. Лежали рядом с чем-то настоящим, вот и все их волшебство. Хочешь проверить, кинь их сто раз и посчитай. Выпадать будет как у всех, поровну.
— Так шулер же божился…
— Шулер оттого и шулер. За гребень даю триста.
— Тысячу давай! — Он вскинулся, но уже по привычке, без огня.
— Даю столько, сколько он стоит. Больше не дам, меньше не предложу. Решай сам.
— А ежели я тебе еще что настоящее принесу, — старьевщик прищурился, уже прикидывая, — возьмешь?
— Конечно, почему нет? Принесешь нормальное — возьму, заплачу по совести.
Мы ударили по рукам. Старьевщик сгреб свой лом обратно в мешок, получил свои триста рублей и пошел к двери заметно бодрее, чем входил.
Я хмыкнул.
— Петр Алексеевич! — донесся сверху Семин голос. — Помогите! Асе хуже стало!
Глава 4
Асю било сильнее, чем когда-либо прежде. Настолько, что Семе пришлось залезть на кровать и прижимать ее руки своими руками, а ноги — ногами.
— По счету, Асенька. Дыши! Слышишь меня? Раз. Два, — говорил он.
Я влетел в комнату.
— Петр Алексеевич, отвар на тумбе! У меня рук не хватает, — выкрикнул он.
Я схватил кружку, одной рукой, как мог, прижал Асину грудь, чтобы хотя бы примериться и начал вливать глоток за глотком. Ася пила через раз, настой тек по подбородку.
— Дыши на счет, Ася. Я тоже здесь. Четыре, — проговаривал я.
— З-знаю, что з-здесь, — выдавила она сквозь дрожь. — В-вот радость-то…
Я смотрел на ее пальцы, вцепившиеся в одеяло. Сначала костяшки были почти чисто белыми, но минут через пять приступы стали реже и пальцы начали то и дело разжиматься. Еще минут через пять дрожь спала до мелкой, еще через минуту Ася обмякла совсем, бледная до синевы под глазами, мокрая, как из бани.
— Все, — выдохнула она. — Прошло.
Сема опустил ее на подушку, забрал у меня кружку, заглянул в нее, оценивая, сколько влили. Ася полежала с закрытыми глазами и проговорила, не открывая их:
— Я вам повторяю. Это само пройдет. Не маячьте над душой, оба.
— Я и не маячу, — сказал Сема. — Я сижу.
— Вот и сиди. А ты иди вниз, у тебя лавка заперта среди бела дня. Убыток один.
Я спустился, отодвинул щеколду, перевернул табличку обратно. Зал стоял тихий, нетронутый, за окном все так же валил снег, будто наверху ничего и не было.
[Это могло выглядеть хуже, но она права. Более серьезный приступ — это просто большая порция силы, что была ассимилирована ее телом. Я слежу за ее состоянием, и в целом оно не ухудшается, а улучшается. Она правду