Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

— Держи меня в курсе.

* * *

Еще один примечательный клиент пришел через день, ближе к обеду, и я узнал породу с порога: пальто дорогое, но носимое с небрежностью, взгляд еще от двери пошел по полкам.

Ходил он долго и с явной системой: вдоль витрин прошел не задерживаясь, у полок с разносортным товаром, для которого не нашлось конкретных категорий сбавил шаг, перчатки снял, но руки держал за спиной, как в чужом музее. Хоня проводил его поворотом головы от двери до дальнего угла и обратно, ни разу не шевельнув корпусом.

Остановился гость в итоге у дальнего стеллажа, перед латунным походным компасом. Артефакт был потерт до тусклости, стекло в мелких царапинах, на ярлыке стояло шестьсот рублей.

— Любопытная безделица, — сказал он, наконец, беря компас двумя пальцами и принося мне к прилавку. — Но штамповка, разумеется. Таких на любом развале горсть на пятак. Шестьсот рублей, помилуйте. Рублей сто пятьдесят, чтобы не торговаться из-за пустяка, и разойдемся довольные.

— Шестьсот, — отрезал я.

— За штамповку?

— За работу ручной гравировки. — Я взял у него компас, надел монокль и повернул вещь к свету, не торопясь. — Компас прикрепляется к дому и с любого конца страны он выведет обратно, хоть в метель, хоть ночью. Штамповка работала бы от силы километров на двести. Так что я еще дешево его продаю из-за потертостей и царапинок, восстанавливать которые было бы только в убыток.

Он поколебался, взял монокль, посмотрел. Смотрел дольше, чем требовалось, и вернул молча.

— Триста, — сказал он другим уже тоном.

— Готов сбросить до пятисот пятидесяти.

— Четыреста. — Он положил компас на прилавок между нами, ровно посередине, как ставку. — И это еще щедро: стекло в царапинах, корпус сильно потерт.

— Я вам только что сказал, что именно из-за этого поставил цену в шестьсот. Был бы он целым, стоил бы тысячи две, не меньше.

— Четыреста тридцать.

Я нахмурился.

— Знаете. Я передумал. Шестьсот или он не продается. Уверен, найдется покупатель, который оценит его по достоинству, а не просто будет искать, что бы купить подешевле.

[Так его!]

— Вы всегда так торгуетесь? — внезапно спросил покупатель.

— Так хорошо?

Он посмотрел на меня, на компас, снова на меня. Пауза тянулась, за окном проскрипели полозья, Хоня на краю прилавка позволил себе шевельнуть кончиком хвоста. Потом гость усмехнулся, первый раз за визит по-настоящему:

— С вами скучно торговаться. Никакого простора для маневра.

— Зато весело владеть тем, что у меня куплено.

— А прописывается он как? — спросил он, отсчитывая деньги.

— Придете домой, положите его на порог и оставьте до утра. К рассвету стрелка встанет. Дальше он ваш, куда бы вас ни занесло.

Он в итоге согласился на покупку за шестьсот рублей. Подождал, пока я заверну компас в вощеную бумагу, и уже с покупкой под мышкой вышел в февраль.

* * *

Барыгу я распознал раньше, чем он открыл рот, уже по тому, как он внес свой сверток. Так вносят не вещь, а спектакль.

Он был в лисьей шапке и при бархатном футляре, который водрузил на прилавок с поклоном, огляделся, убедился, что зрителей, кроме меня и кота, нет, и все равно понизил голос:

— Господин Воронов. То, что я вам сейчас покажу, я не показывал никому в этом городе. — Он выдержал паузу, огладил футляр ладонью и лишь после этого откинул крышку. Внутри на алой подушечке лежал бронзовый подсвечник. — «Слеза саламандры». Огонь без масла, без фитиля, вечный. История у вещи такая, что дух захватывает: усадьба под Белоречьем, пожар, хозяин выносит из огня одно, вот это. Все сгорело, а он даже не оплавился. Наследники, люди темные, продали за бесценок, не понимая, чем владеют. Единственный на всю губернию, смею заверить. Из уважения к вашему заведению, три тысячи рублей, и он ваш!

Я слушал не перебивая, но и не сдерживая улыбки. Дослушав до конца, я взял подсвечник с подушечки.

Подсвечник как подсвечник: бронза с зеленцой в углублениях, чашечка под свечу тертая. Контур самовозжигания отзывался под пальцами знакомым ровным теплом. Монокль тут не требовался. Я повернул вещь к окну донцем и показал гостю клеймо на основании:

— Мастерские Гнедина. Серийный контур. У меня таких на дальней полке четыре штуки, по двести рублей. Могу показать, сравните клейма.

Пауза вышла выразительная. Барыга посмотрел на клеймо так, будто оно у него на глазах проступило из ничего.

— Так то… — Он перестроился на ходу. — То подделки под него! Гнедин, известное дело, копировал старые образцы, а это образец и есть, первоисточник, так сказать…

— Первоисточник старше своего клейма быть не может. — Я поставил подсвечник обратно на подушечку. — Вещь исправная, рядовая. Хотите продать? Дам сто пятьдесят за потертости.

— Сколько⁈ — Он прижал руки к груди, будто мое предложение спровоцировало инфаркт. — Да я сам за него…

— Что вы сами за него, это ваша коммерция. Сто пятьдесят.

— Тысячу! — сказал он уже без придыхания, деловым голосом. — И разошлись. Уступаю втрое, где вы такое видели?

— Видел только что. Вы уступаете не от трех тысяч, а от двухсот, в этом вся разница. Сто пятьдесят.

— Восемьсот. Себе в убыток.

— Сто пятьдесят. И это последний раз, когда я повторяю цифру.

— В столице за него…

— Вот в столице и продавайте. Дорога дальняя, подсвечник легкий. Сколько, правда, стоит билет на поезд…

Барыга помялся, поглядел на меня, на Хоню, который наблюдал за ним с прилавка с полнейшим равнодушием, и сник.

— Грабеж, — сказал он без выражения, уже закрывая торг.

— Грабеж это ваше предложение.

Он взял сто пятьдесят рублей, пересчитал их зачем-то дважды, будто надеялся, что между бумажками заведется еще одна, спрятал футляр в мешок, футляр был явно дороже подсвечника, и у самой двери не удержался:

— А говорили, у вас тут любую сказку выслушают…

— Сказку выслушали, — сказал я. — Целиком, заметьте, не перебивая. Платим мы за вещи.

Подсвечник я отнес на дальнюю полку, к четырем его братьям.

[Наглец, конечно. Но хотя бы не скандалист, уже радует.]

В середине второй недели выдался день, когда снег, уже явно один из последних за зиму, повалил с утра так, что улица опустела полностью и бесповоротно. Зима, похоже, решила