Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван
– У меня плохое предчувствие, – сказал он тогда.
– Либо у нас обоих разыгралась фантазия. Ведь может быть так, что эта картина не предвестник печальных событий, а обычное произведение сюрреалистического искусства. Да?
Арсений покачал головой, а после пообещал показать вторую часть истории семьи Телфорд.
– Кисточка, которой ты рисовала, не просто художественный инструмент. Дай мне сутки, и я тебе все расскажу.
Разговор состоялся в начале августа. Один день вылился в те самые почти три недели. Женя все это время продолжала жить, прислушиваясь к внешнему и внутреннему мирам, но ничего необычного не замечала. Все было привычным. Она просыпалась утром, завтракала, шла гулять, ища в толпе непонятно кого, а после возвращалась ни с чем. В один из таких скучных дней ей позвонила Кристина и рассказала, что мать наконец-то сжалилась над ней и отменила домашний арест, взяв с дочери слово, что та больше никогда не будет пить и обманывать ее. Женя потом подсчитала, что кузина провела взаперти полтора месяца!
– Я пообещала, что такого больше не повторится, – пересказывая Жене уговор с матерью, сказала Кристина. Несмотря на боль и обиду, ей пришлось согласиться на унизительные условия, ведь только так она могла стать относительно свободным человеком. Говоря об этом Жене, Кристина добавила: – Тебе все-таки повезло больше меня. Как прекрасно, когда тебя не опекают.
Но Женя не была с этим согласна. Тогда она подумала, что они обе по-своему несчастны.
– Как только мне дали зеленый свет, я позвонила Марселю. Он сейчас как раз в небольшом творческом застое, и… Та-дам! Я снова буду позировать! Я сама это предложила. Надеюсь, смогу помочь разогнать его хандру. Да и вообще… я так соскучилась по нему.
Кристина говорила так звонко и радостно, будто была самой счастливой девушкой на свете. Но Женя не могла разделить с ней эти чувства. Внутри у нее обитала только снедающая душу апатия. Ее поглотила беспробудная тьма, которая не давала пробиться даже крохотному лучику света.
Вскоре Женя спрятала картину. Она не могла смотреть на произведение, вышедшее из-под ее руки, – сразу начинало тошнить от стыда и омерзения. Наверное, тогда Женя впервые почувствовала себя по-настоящему одинокой. Жизнь отобрала у нее единственный повод быть счастливой, ведь в последние годы она держалась только благодаря живописи. Несмотря ни на что, ее радовали собственные картины. Она наслаждалась ими в одиночестве, но – наслаждалась. А теперь ее покинули все положительные чувства, оставив вместо себя один сплошной негатив.
В какой-то момент Женя и вовсе закрылась от мира. Она перестала задавать Арсению вопросы, перестала интересоваться его находками, даже с Федей больше не препиралась – стала игнорировать разбросанные фантики и грязную посуду. Она погрузилась в тотальное безразличие. Единственное желание, которое по-прежнему билось у нее в груди, – желание смотреть на картину Скарабея. Женю больше ничего не заботило в жизни, кроме сюрреалистичных глаз.
Глядя в глаза двуполого существа, Женя часто думала о сестре и все больше убеждалась, что вот теперь-то их отношения никогда не станут прежними. Да и какими – прежними?
«Я обманывалась всю жизнь. Как вообще можно было испытывать такие теплые чувства к человеку, которому было на меня наплевать? Почему я не видела ее истинное лицо? Почему так сильно заблуждалась?»
Еще Женя размышляла об Арсении и его раздражающей скрытности.
Хотя порой Арсений бесил ее не только из-за своей несговорчивости. Он раздражал ее просто своим существованием. Он сидел на кухне, ел, пил, «болтался» в комнате, приходил с работы, мылся, разговаривал с Федей. Женю нервировало абсолютно все.
Но больше всего ее выводило из себя то, что Арсений ей нравился. По-настоящему. До дрожи в коленках. Другими словами – она незаметно для себя влюбилась в друга детства. Порой Женя не могла оторвать от него взгляда, а когда Арс говорил с ней, ее тело покрывалось мурашками.
Вскоре Женя поняла, что если не думает о картине Скарабея, то мечтает о друге. Одно из двух.
Уже в детстве Арсений был умным, интересным, душевным и очень добрым. С ним приключилось много плохого, отчего его взгляд всегда был пленительно-грустным. Кристина всегда про него говорила: «Заморский принц, он нам не по зубам». Женя была согласна с этим. И все же… в детстве она едва ли видела в нем парня. Возможно, из-за непримечательной внешности, или легкой полноты, или того, что Марсель, нервный, нетерпеливый, самовлюбленный и очень талантливый художник, был во много раз интереснее.
И все же в детстве Женя относилась к Арсению по-особенному. Делилась своими тревогами и мечтами. С ним она была искреннее, чем с Марселем, перед которым старалась быть «идеальной девочкой», и только Арсению показывала себя настоящую.
Лишь раз она подумала, что любит Арсения не как друга, а как парня. Это случилось в тот самый момент, когда он сказал, что уезжает в Париж. Но обида убила вдруг вспыхнувшие чувства.
Сейчас же Женя позволила влюбленности поселиться в сердце. Но она не умела признаваться в любви, не умела говорить о том, что трогает ее душу и сердце. Она стеснялась, поэтому-то и молчала о своих чувствах. А молчание порождало нервозность.
* * *Пока Женя захлебывалась хандрой и занималась самоедством, Арсений не переставал работать над родословной Телфордов. Видя, в каком состоянии находится подруга – а в ее настроении он винил исключительно Скарабея, – он хотел помочь ей как можно скорее. И даже знал как.
У него было два пути. Первый – разгадать секрет сюрреалистичных глаз. Второй – отдать кому-то картину на время. Арсений не забыл разговор с Кирой. Изначально он надеялся, что сможет разобраться в происхождении холста, прежде чем Женя вконец возненавидит свое искусство, но с каждым днем все больше убеждался, что пора идти по второму пути. Правда, он не знал, как начать разговор о том, что пришло время избавиться от картины. Женя все воспринимала в штыки, а еще нуждалась в дьявольском полотне, как в кислороде.
– Когда я смотрю в эти глаза, мне не так грустно. Здорово, что хоть кто-то был талантлив и даже гениален, – однажды заметила Женя. В последнее время она почти не общалась с Арсением, но, когда наконец заговорила, он убедился, что подруга ни за что не отдаст картину на передержку незнакомому человеку. – Может, этот шедевр и правда живой? Иногда мне кажется, будто он разделяет всю мою боль. Будто он понимает меня лучше всех.
Арсений долго размышлял и пришел к выводу, что не может забрать картину у Жени, хотя его собственное сердце разрывалось от боли и страха. Он видел – Женя погибает. В такой сложной ситуации мог помочь только Марсель. Об этом же говорил и Федя.
– Странно, что на нее эта картина влияет сильнее, чем на нас, – как-то вечером произнес он.
– Это-то меня и беспокоит. Я не могу понять, что