Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван
Руки Арсения слегка подрагивали от возбуждения. Оказавшись на перепутье, он не знал, куда ему ступить.
Через пятнадцать минут раздумий он понял, что нет мужчины, который смог бы приютить картину. Все его знакомые петербуржцы не вызывали доверия, а малознакомые тем более.
Арсений посмотрел на часы. Женя должна была уже освободиться. Он решил ее набрать, чтобы немного отвлечься.
Женя ответила не сразу, а когда приняла вызов, раздраженно спросила:
– Чего тебе?
Арсений даже опешил. Еще пару часов назад они говорили по телефону и все было хорошо.
– Да ничего, просто решил спросить, как у тебя дела.
– Никак, – все так же раздраженно ответила Женя. – Угадай, чья конкурсная работа была самой отстойной в Академии художеств. Моя. Все – красивые, утонченные. Яблочки, кувшины, прекрасные девушки и шикарные парни, живая природа. И все по-академически идеально! А моя картина на их фоне – говно и сбоку бантик. Хотя для меня она лучшая, и я ею безумно горжусь. Но… другие. Черт, Арс, я не хочу сейчас об этом. Пока.
Женя отключилась.
– Вот тебе и отвлекся.
Арсений вздохнул и понял, что сейчас не лучшее время для того, чтобы избавляться от картины. Состояние Жени напоминало надвигающийся тайфун, а у него не было никакого желания усугублять это стихийное бедствие.
Поэтому он решил дождаться лучшего момента для передачи картины другому человеку, хотя в глубине души он уже понимал, что лучший момент – это сейчас. Тем более состояние Жени действительно тревожило его. Раньше она не была так эмоциональна; не кричала и не злилась, не язвила и не раздражалась.
– А что, если она стала более чувствительной из-за работы Скарабея? – спросил Арсений у самого себя.
Вопрос, прозвучавший в пустой галерее, повис в воздухе. Арсений не понимал, что ему теперь делать. И посоветоваться было не с кем, потому что за последние недели привык обсуждать все именно с Женей.
* * *Когда Арсений вернулся с работы, дома было тихо. Только Федя сидел в одиночестве в их общей комнате и смотрел какое-то интернет-шоу в наушниках.
– Привет. Жени еще нет?
Арсений, на ходу снимая пиджак, прошел в комнату.
– О господи! Ты как-то неожиданно появился, – ахнул Федя, вынимая из одного уха белый наушник. – Напугал.
– Я спрашиваю: Жени еще нет?
– Нет. А должна быть?
– Вообще-то да. Она уже давно закончила с выставкой. Больше вроде никуда не планировала заходить.
Федя пожал плечами.
– Я пришел пару часов назад, никого не было. Может, она решила прогуляться или еще чего. Все-таки сегодня у нее важный день, волнуется и все такое. Впервые работу представляет на такой серьезной выставке. Даже я чувствую беспокойство, хотя не ее участник. А завтра вообще открытие. С ума можно сойти от тревоги. Вот она и пытается отвлечься. Если бы мою пьесу читали перед чужими людьми, я бы…
– Федь, сейчас речь не о тебе, – резко оборвал его Арсений и даже смутился своей реакции. В последнее время дома он становился нервным.
– Ладно-ладно, не кипятись, не чайник ведь.
– Прости. Был тяжелый день.
Арсений, вместо того чтобы, как обычно, повесить пиджак на вешалку в шкафу, бросил его на кровать и, закатав рукава белоснежной рубашки, пошел на кухню.
– А ты чего не переодеваешься? – крикнул вдогонку Федя.
Арсений распознал в голосе друга удивление. И правда, сейчас произошла нетипичная ситуация. Арсений всегда соблюдал вечерний ритуал: сначала он переодевался, убирал все вещи в шкаф, потом мыл руки, ворчал из-за разбросанных фантиков и грязной посуды, а уже после ел и пил чай.
– Позже переоденусь.
На кухне зашипел чайник.
– Очень странно, – донеслось из комнаты.
– Федь, у меня к тебе серьезный разговор. Подойди, пожалуйста.
– О, сейчас начнется взбучка!
– У нас проблемы, – вздохнул Арсений, когда его приятель сел на соседний стул. Он не разделял приподнятого настроения друга.
– Не понял, – изменился в голосе тот.
Арсений присел и в подробностях рассказал о разговоре с Кирой, о том, что она больше месяца назад вела себя неадекватно и хотела во что бы то ни стало заполучить картину.
– Да, именно поэтому Жене пришлось жить у нас, – задумчиво проговорил Федя. – Иначе бы ее там либо уморили, либо я не знаю, что сделали.
– Уморили – слишком громкое слово. Но факт остается фактом – раньше Кира была помешана на этой картине. Возможно, не меньше, чем тетя девушек. И вот сейчас она говорит, что работу Скарабея следует перепрятать, якобы она пробуждает в человеке все плохое, что в нем есть. С одной стороны, не поспоришь, а с другой – чистосердечное признание Киры не внушает доверия. Сначала я поверил в то, что она хочет исправить все, что натворила, но…
– Судя по тому, что ты рассказывал об этой семейке, все происходящее слишком напоминает актерскую игру. Кира будто пытается, как крыса, пробраться к домашней еде, но перед этим просит хозяев убрать мышеловки.
– Да. Якобы она ничего есть не будет и зайдет «просто посмотреть». Слишком резкая смена настроения. Выглядит фальшиво.
– Темная история. – Федя почесал подбородок. – Как я понял, Жене ты еще ничего не сказал?
Арсений отрицательно замотал головой.
– И правильно.
– А что думаешь насчет плохого влияния? Может, его и нет? Я в себе никаких изменений не замечаю, все такой же, – задумался Сафонов.
– Если честно, в последнее время ты чаще гундишь из-за грязной посуды. Но это ерунда. Другое интересно – сейчас ты разговариваешь меньше, чем обычно. Вообще ничем не делишься. Это твоя отвратительная черта. Думаю, все дело в том, что в Италии ты был популярным, был отличником, а в Камске стал отстающим. И сейчас, страшась снова стать аутсайдером, скрываешь ото всех то, что узнаешь от своей француженки и ее папаши. Прячешь, как хомяк еду. Жадничаешь, короче.
Арсений смотрел на друга не моргая. Он открыл было рот, чтобы возмутиться, но язык будто прилип к нёбу. Пришлось молчать, сгорая от внутреннего стыда. Никогда прежде он не обсуждал с другом последствия своего переезда: да, какие-то истории рассказывал, но не жаловался и не ныл, старался скрыть боль. Сейчас же Арсению показалось, что Федя видит его насквозь, залез к нему в душу, в самые потаенные уголки. Залез своими руками, покрытыми крошками печенья. Арсений поморщился.
«Как он все это понял? Почему он так легко сказал то, в чем я не мог сам себе признаться многие годы? Мне страшно оказаться в неведении. Я так боюсь, что буду выглядеть глупо… необразованно…»
– Мое предназначение – разбираться в людях. Я – драматург, – будто отвечая на его мысли, произнес Федя и демонстративно закинул ногу на ногу.
Арсений сжал кулаки, отвернулся и часто задышал. Лишь через несколько минут он смог успокоиться, начав анализировать слова Феди и вспомнив события