Вещегон - Антон Конышев
Мышечная память тут же дала о себе знать, и Клим почувствовал, как заныло всё тело.
– Я не стану их убивать, – глухо и мрачно, чеканя каждое слово, отрезал он, – и тебе не дам. И клал я на ваши договоры, тексты и прочую бюрократию. И на тех, кто за этим стоит, тоже клал. Кстати, а кто за всем этим стоит, а, Егор? Ты же вот умный такой у нас, многоопытный, так ответь. Законы мироздания, карма, духи, боги, кто? Или тоже не знаешь, не удостоили тебя чести?
Егор вдруг расхохотался. Нервно, но искренне.
– Не удостоили. Тут ты в точку попал. Да и что с того? А насчёт богов я тебе так скажу, как многоопытный. Сдаётся мне, очень не любят боги брать на себя ответственность. У них это, знаешь ли, не принято. Зато на людей сваливают её с удовольствием. Напоют про свободу воли, забросают многочисленными заповедями и табу и всё. Дальше, человече, сам выкручивайся.
– Я не стану их убивать, – упрямо повторил Клим.
Егор беспомощно развёл руками.
– Нет, он и правда идиот, – сообщил он кому-то невидимому. – Нет никаких убийств. Никто никого не убивает. Просто восстанавливается нарушенный порядок вещей.
– И ты, конечно, единственный правильно его понимаешь, – Клим злился. Он чувствовал, не мог не чувствовать, что в главном, в исходном, в том, из-за чего он и сам оказался впутан во всё это мистическое безобразие, Егор был прав. Прав основательно, глубинно и неумолимо. Козыри, все до единого, были у него на руках. А что было у Клима? Девушка и пёс? И только-то? Клим не знал, не успел узнать и теперь его несло. – А вдруг всё наоборот? Вдруг одушевлённые своим появлением тоже восстанавливают нарушенный порядок? Только не вещественный, а человеческий, а? Как тебе такое? Вот тебе лично известно, что и зачем превращает вещь в человека? Погоди, дай сказать. Да, в сравнении с тобой я недоучка, первогодок, практикант, но даже я вижу, что одушевлённые не похожи один на другого. Некоторые – полуразумные уродцы, даже говорить не умеют, зато другие прекрасно понимают, где очутились и кем стали. Значит, не просто так они там очутились. Значит, они должны быть, как раз потому, что у нас, людей, что-то пошло не так, неправильно пошло, или наоборот, правильно, я не знаю. Не знаю! Как мне быть с этим, Егор? Как тебе верить? Что такого чудовищного прячется в одушевлённых, что ты так их ненавидишь?
Егор смотрел на него сверху вниз, как смотрит терпеливый, хоть и порядком измотанный старший брат на очередной фортель капризного карапуза.
– Во мне нет ненависти, – просто произнёс он, – и ты ошибаешься. Хотя вопрос задал правильный.
Он отошёл на пару шагов, прислонился плечом к ближайшей колонне и словно весь съёжился.
– Неуместность, – сказал он голосом, которым не врут. – Хочешь, называй это чужеродностью, хочешь, нелепостью. Для меня это именно неуместность.
– Что… – Клим сглотнул пересохшим горлом, – что это ещё на хрень?
– Неуместность? То, что составляет суть любого самозванца. Сколько бы он ни прожил в человеческом обличии, рано или поздно она неминуемо его настигает. И вот тогда жизнь превращается в бесконечную пытку, с каждым днём всё более изощрённую и беспощадную.
Тень на колоннах выросла и теперь колыхалась по собственной воле.
– Ты вот говоришь, что не знаешь. Что ж, правильно говоришь. А вот я знаю, Клим. Знаю, как они страдают от собственного несовершенства, как мучаются от осознания вторичности. Да что там, самая жуткая ломка старого наркомана просто лёгкий насморк в сравнении с тем, что им приходится переживать. Видел, как отчаянно они сопротивляются, как слетают с катушек, как снова и снова пробуют самостоятельно вернуться, и как в итоге становятся опасными для живых. Грубая правда, Клим, заключается в том, что очеловечивание – это не подарок судьбы, не шанс что-то изменить, не выигрыш в лотерею. Это нечто совершенно иное, неправильное, чудовищное, неуместное. Не люди, они обречены уже с момента превращения. Их человеческий облик не более, чем фикция, оболочка, слишком правдоподобная, слишком вводящая в заблуждение. Так что нет ни убийств, ни убийцы, ни жертвы. Только избавление.
Он затих, смятый и надорванный.
– Хочешь сказать, – неуверенно начал Клим, – этот ниндзя-полурослик заманил меня сюда для того, чтобы, хм, дать последний бой? То есть он таким образом решил сдохнуть?
– Твоя обязанность, если хочешь, долг избавить их от мук и запоздалого раскаяния, – совсем тихо закончил Егор, – чем дольше ты ждёшь, тем больше боли причиняешь им.
Клим молчал с минуту, потом вскинулся.
– Ничего это не значит, – глухим, бесцветным голосом попытался он отбиться, цепляясь, как ему виделось, за последний решающий аргумент, – ничего, понял? Какая, к ляду, разница, что ты знаешь и что ты видел? Механизм всегда один и тот же – есть заявка, есть исполнение. Без заявки я всё равно ничего сделать не смогу. И не стану.
Егор какое-то время размышлял, затем, видимо, что-то решив для себя заговорил, сухо и деловито, будто инструкцию цитировал.
– Есть исключения. Как минимум два способа несанкционированного заранее устранения самозванца. О них узнаёшь не сразу, но я ведь, – он невесело улыбнулся, – многоопытный. Способ первый. Таковое устранение возможно при наличии прямой и непосредственной угрозы твоей жизни со стороны вышеупомянутого самозванца. Это серьёзно. И срабатывает всегда. Слабое место здесь в том, что нападают они, так чтобы именно убить, очень редко. Это совсем уж крайняя степень отчаяния. Так что в данный момент этот вариант нам не походит. Пока не подходит.
Клим поёжился.
– Способ второй, – добивал Егор, – научиться не воспринимать их как живых. Видеть не человека, а вещь, похожую на человека. Сложно, не спорю, но тебе подойдет.