Ночной провожатый - Александр Фрост

— Костя. Смотри на молнию.

— Смотрю.

— Молния в фокусе. Молния и лицо — на одном расстоянии от камеры.

Шмелёв помолчал.

— Ну, — сказал он наконец, — значит, техника у нас творческая. Слушай, а может, он в маске? Есть такие, светоотражающие. Или капюшон затеняет.

— Может, — сказал Астахов.

Он смотрел на экран и чувствовал, как в затылке начинает потягивать — знакомо, тупо, тем самым нытьём, которое началось у него в апреле и с тех пор приходило раза три в неделю, обычно к вечеру, обычно когда он слишком долго смотрел на что-нибудь неподвижное.

— Распечатай, — сказал он. — И запроси у них исходники, не сжатые. И узнай, кто обслуживает камеры в парке.

— Есть. — Шмелёв записал. — А теперь плохое. Тебя Гурьев искал.

— Давно?

— Дважды. Второй раз — недобро.

Кабинет подполковника Гурьева Валерия Тимофеевича был на третьем этаже и отличался от всех прочих кабинетов тем, что в нём было тепло.

— Садись, — сказал Гурьев. — Что по парку?

— Сутки не прошли, товарищ подполковник.

— Мне-то не рассказывай про сутки. — Гурьев подвинул к нему газету. «Северодольский вестник», четвёртая полоса, короткая заметка: «Тело девушки в Заречном парке. Полиция молчит». — Кисляк писала. Она мне утром звонила, я ей сказал: идёт проверка. Она мне на это: у вас в парке за девять месяцев сорок один зарегистрированный факт, из них двенадцать разбоев, и ни одного раскрытого по горячим. Врёт?

— Не врёт. Только у нас в парке за девять месяцев ни одного убийства не было.

— Вот именно, — сказал Гурьев. — Ни одного не было, а теперь есть. И теперь у меня в понедельник коллегия. Мне нужна версия.

— У меня их три.

— Слушаю.

Астахов загнул палец.

— Первое. Бытовое, с кем-то из знакомых. Проверяем окружение, парня, группу. Второе. Случайное нападение в парке — но при ней остались деньги и телефон, и на ней нет ни одного следа борьбы. Третье.

— Ну.

— Третье — что она пришла туда на встречу. Сама. С тем, кого знала.

Гурьев поморщился.

— А четвёртое? Ты же понимаешь, о чём меня спросят на коллегии.

— Понимаю. Спросят, не маньяк ли.

— Спросят, не маньяк ли, — кивнул Гурьев. — И если ты мне через неделю принесёшь второй труп в том же парке, я не смогу сказать «нет».

Астахов встал.

— Валерий Тимофеевич. Мне нужны люди на обход и запрос по группе «Совы» — это ночной беговой клуб, они в парке тренируются. Двенадцать человек как минимум.

— Возьми Шмелёва и двоих у Радченко. Больше не дам, у меня в Ключах свои радости.

— Хорошо.

— И Астахов. — Гурьев посмотрел на него поверх очков, и взгляд у него стал другой, не начальственный. — Ты как?

— Нормально.

— Ты после апреля первое такое дело ведёшь. Молодая девочка.

— Валерий Тимофеевич.

— Всё, всё. — Гурьев махнул рукой. — Иди работай.

Астахов вышел, прикрыл дверь и постоял секунду в коридоре.

В апреле его младшая сестра Настя не вписалась в поворот на Северном мосту, пробила ограждение и упала в реку. Восемь месяцев прав, машина третий год, ночь, мокрый асфальт. В заключении было написано «не справился с управлением». Дело закрыли за отсутствием события преступления, и закрыли правильно, потому что придраться было не к чему: ни встречки, ни другого участника, ни следов торможения.

Никаких следов торможения.

Он тогда прочитал это трижды и трижды сказал себе, что бывает.

С мая он стал видеть углом глаза то, чего нет.

Кофейня «Тёплый угол» на Стеклова, 9 была размером с трамвайную остановку: четыре столика, витрина с булочками и запах, ради которого сюда, видимо, и ходили.

За стойкой стояла девушка с бейджем «Даша» и красными глазами.

— Мы утром узнали, — сказала она. — Нам Виолетта Игоревна написала в чат. Я думала, шутка какая-то дурацкая.

— Даша, когда вы видели Алину в последний раз?

— Позавчера. Мы вместе смену закрывали, до десяти. Потом она домой пошла.

— А вчера?

— Вчера у неё выходной был.

Астахов достал фотографию бумажного стакана.

— Такой стакан у вас?

— Наш. — Даша посмотрела и вдруг нахмурилась. — А это вы где взяли?

— Рядом с ней нашли.

— Так а мы в десять закрываемся. — Даша повернулась к витрине, будто там был ответ. — В десять последний заказ, в десять пятнадцать всё, касса.

— Она могла взять кофе с собой днём и носить с собой?

— В стакане было?

— Было.

— Тогда нет. — Даша помотала головой. — Через два часа это уже не кофе, это компот. Она бы не стала.

Астахов записал: «Стакан. Кто налил после 22:00?»

— Даша. Ещё вопрос, и он вам покажется странным. За последний месяц Алина как себя вела? Ничего не изменилось?

Девушка помолчала.

— Она пугаться стала, — сказала она наконец. — Не как раньше.

— Кого?

— Не кого, а... — Даша повела рукой. — Ну вот стоит очередь, обычные люди, а она смотрит на кого-нибудь и белеет. И к кофемашине уходит. Я говорю: Аль, ты чего? Она: ничего, спина болит. А один раз — я прямо помню — зашёл дядька, мужик как мужик, куртка, борсетка, попросил капучино. И она мне говорит тихо: обслужи ты. Я говорю: почему? А она: я на него смотреть не могу.

— Он что-то сделал?

— Ничего. Взял капучино и ушёл. Хороший такой дядька, вежливый.

— Опишете?

Даша описала. Средний рост, лет сорок, короткая стрижка, куртка тёмная. Ни одной приметы, за которую можно было бы зацепиться.

— И вот ещё. — Даша замялась. — Вы только не смейтесь. Она в последнюю неделю про зеркала спрашивала. Правда ли, что в зеркале видно, как оно есть. Я думала, она в интернете начиталась.

Астахов дописал строку, закрыл блокнот и оставил на стойке визитку.

— Если вспомните ещё что-то — в любое время суток. Правда в любое.

На улице Шмелёв доедал вторую булку.

— Ты чего такой? — спросил он.

— Стакан, — сказал Астахов. — Кофейня закрывается в двадцать два. Она заходит в парк без двенадцати двенадцать. С полным стаканом горячего кофе. Откуда?