Ночной провожатый - Александр Фрост
— Вам нехорошо? — вежливо спросил Свирин.
— Свет, — сказал Астахов. — Мигает.
Он поднял глаза на фонарь. Фонарь горел ровно.
— Аркадий, — сказал он. — Откуда у вас эти стаканы?
— Из «Тёплого угла», мы у них берём оптом. — Свирин улыбнулся. — Алина и предложила, она там работала. Со скидкой выходит. Мы чай раздаём после круга.
— То есть у вас всегда с собой запас стаканов.
— Всегда, — сказал Свирин. — Коробка в багажнике.
Он смотрел прямо, спокойно и слегка озабоченно — как смотрит человек, у которого случилось несчастье со знакомой девушкой и который старается помочь следствию.
— В ночь на четырнадцатое вы были в парке? — спросил Шмелёв.
— Нет, что вы. Во вторник была тренировка, а тринадцатое — понедельник. У нас в понедельник нет сбора.
— Но Алина была.
— Да. — Свирин помрачнел. — Она иногда бегала одна. Ратмир её ругал за это. Есть правило: ночью — только группой.
Подошёл тренер: высокий, жилистый, лет тридцати пяти, с лицом человека, который спит пять часов и считает это достижением.
— Ратмир Гулько, — сказал он, не подавая руки. — Я вам сразу скажу, чтоб не тянуть. Я в понедельник ночью был в парке.
Шмелёв поднял бровь.
— Смело.
— А что мне, врать? Вы всё равно узнаете. Я тут почти каждую ночь бегаю, это моя работа. — Гулько мотнул головой в сторону дорожки. — Я вышел в полночь, отработал десятку, ушёл в час с чем-то. Алину я не видел.
— Точно не видели?
— Точно.
— А кто-нибудь может подтвердить?
Гулько посмотрел на него сверху вниз.
— Никто, — сказал он. — Я один бегал.
Обратно шли через парк.
— Ну красавец, — сказал Шмелёв. — «Я один бегал». Это он тебе так алиби предлагает или уже сдаётся?
— Он не врёт.
— Ты по глазам определил?
— По тому, что врать в этом месте было незачем. Мы бы и так вышли на него через группу.
— Ага. А потом он бы сказал, что был дома, а мы бы это разбивали неделю. — Шмелёв поднял воротник. — Мишань, он последний, кто её видел, у него нет алиби, он мотается по парку ночами, и он взрослый мужик, который тренирует девятнадцатилетних девочек. Я не говорю, что это он. Я говорю, что Гурьев на коллегии скажет: а что у нас по тренеру?
— Проверим тренера.
— Вот и я о чём.
Они дошли до третьего входа. Астахов остановился под камерой и посмотрел вверх, на объектив.
— Костя. Тот, кто вышел в ноль сорок две. Рост, походка.
— Средний. Не Гулько, если ты об этом. Гулько под метр девяносто.
— А на Свирина похож?
Шмелёв подумал.
— На Свирина похожи полгорода, — сказал он. — В том числе я.
Астахов не ответил.
Он думал о том, что видел у фонтана, и о том, как это будет выглядеть в рапорте, и о том, что в апреле, через две недели после похорон, он приехал на разбор мелкого разбоя и там, в отделе, впервые увидел у задержанного, как под лицом что-то шевельнулось.
Тогда он взял отпуск на десять дней и поехал в Ключи, к воде.
Помогло на четыре месяца.
Второе тело нашли через четыре дня, восемнадцатого октября, в половине седьмого утра.
На этот раз не Пал Палыч — на этот раз собачник с Литейной, который выпустил спаниеля побегать за прокатным павильоном.
Астахов приехал первым.
Мужчина лежал на боку у бетонного парапета, подтянув колени, левая рука под щекой. Куртка застёгнута. Рядом на парапете стоял бумажный стакан с печатью «Тёплого угла», и в стакане ещё было на два пальца чая.
— Ну здравствуйте, — тихо сказал Шмелёв за спиной, и это было самое сильное выражение, которое он себе позволял на месте.
Гринько приехал через двадцать минут и работал молча дольше обычного.
— Ну? — спросил Астахов.
— То же самое, — сказал эксперт, и голос у него был недовольный. — Слушайте меня внимательно, Астахов, потому что я это скажу один раз и в заключении напишу гораздо осторожнее. Причины смерти я не вижу. Ни у неё, ни у него. Сердце здоровое. Сосуды здоровые. Ни отравления, ни удушения, ни травмы.
— Так не бывает.
— Так не бывает, — согласился Гринько. — И тем не менее у меня в холодильнике лежат двое, которые умерли ни от чего. Единственное, что у них общего, кроме парка, — вот эта линия.
Он показал карандашом. По шее мужчины наискось шла тонкая, будто карандашом проведённая и стёртая черта.
— И вот что я вам скажу ещё. — Гринько выпрямился. — Я эту линию не могу описать. Она не ссадина, не странгуляционная борозда, не след давления. Под микроскопом — ничего. Кожа как кожа. А глазом видно.
Астахов посмотрел на лицо мужчины.
Белёсый узор шёл от виска к скуле — тонкий, ветвистый, как изморозь. Держался секунды три и растаял.
— Аркадий Львович. Вы у него на лице ничего не видите?
Гринько посмотрел.
— Щетина, — сказал он. — Трёхдневная.
Игорь Дудник, двадцать семь лет, курьер службы доставки, проживал: Литейная, 6, комната в общежитии. Не женат. Родители в Волоцке, за двести километров.
В группе «Совы» состоял с июня.
К одиннадцати утра телефон Дудника был разблокирован, и Шмелёв листал его на столе Астахова, отгородившись стаканом кофе.
— Так. Чат группы. «Совы Северодольск», двадцать три участника. — Он проматывал. — Обычная жизнь: кто во сколько, у кого какие кроссовки, мемы про дождь. Стоп. Вот.
Он развернул экран.
«Игорь Д., 2 октября, 03:14: слушайте а кто нибудь ещё замечал что в парке ночью не то что днём»
«Игорь Д., 2 октября, 03:15: я не про мистику. я про то что люди другие»
«Марго: игорёк ложись спать»
«Игорь Д., 2 октября, 03:22: ладно»
— Дальше?
— Дальше ничего, тема заглохла. — Шмелёв пролистал. — А вот в личке с Алиной интереснее.
«Игорь Д., 5 октября, 01:40: ты была права»
«Алина Т.: про что»
«Игорь Д.: про всё. я вчера в маршрутке ехал и увидел»
«Алина Т.: не пиши тут»
«Алина Т.: завтра у родника в 12. и никому»
«Игорь Д.: ок»
Астахов дочитал и не сразу поднял голову.
— Даты, — сказал он. —