Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Это что сейчас было? — спросила Лера севшим голосом.
— Звуковой барьер, — сказал я. — По-моему, мы… то есть Фина только что пробила звуковой барьер этим уродцем.
Фина отряхнула ладони и посмотрела на меня. Я показал ей большой палец. Она слегка порозовела и заулыбалась.
Мы зашли внутрь. Я опустил рольставню, повернулся к кассе и увидел… Его. Нулевик сидел на прилавке, рядом с банкой Толика, свесив пластиковые ножки, и смотрел в ту же стенку, что и Толик.
— Крот, — сказал Толик тихо. — Тут пацан какой-то подсел. Мелкий. Тоже ничего не хочет. Я ему говорю: давай, мол, хоть поговорим за жизнь. А он молчит. Понимающий пацан.
Я подошёл к Терминалу. Если вещь нельзя уничтожить, её надо продать. Это первый закон торговли, я его сам придумал, когда сдал соседу по общаге сломанный утюг как «паровой отпариватель с функцией пауз». Я открыл Аномальную Биржу, завёл новую позицию.
ТОВАР: ИЗДЕЛИЕ ФАБРИЧНОЕ, ПЛАСТИК, 1 ШТ.
ЦЕНА: ДОГОВОРНАЯ.
ДОСТАВКА: ЗА СЧЁТ ПРОДАВЦА.
Терминал подумал. Курсор помигал. Зелёные буквы сложились в строчку, которой я никогда раньше не видел:
ТОВАР НЕ ИМЕЕТ ЦЕНЫ.
Я перечитал. Внутри наконец-то шевельнулось что-то живое, горячее и обиженное.
— Как это не имеет? — сказал я экрану. — Всё имеет цену. Я продал тётке Любе рассол из-под головы! У меня ночью пальто живое приходило с проклятыми рублями, и я с него тоже сдачу дал!
Я ткнул Ctrl, Alt, F12 и в служебной консоли напечатал, по-моему, самую злую служебку в своей жизни. О рыночном механизме, о свободе ценообразования, о том, что отказ в приёме товара на реализацию без письменного обоснования противоречит регламенту точки.
ЦЕНА ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ЖЕЛАНИЕМ ПОКУПАТЕЛЯ.
ЖЕЛАНИЕ НЕ ОБНАРУЖЕНО НИ У ОДНОГО ПОКУПАТЕЛЯ СЕТИ.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПЕРЕВЕСТИ В КАТЕГОРИЮ «МУСОР».
— Он меня оскорбил, — сказал я Лере. — Терминал меня лично оскорбил.
— Он тебя сравнил с мусором?
— Хуже. Он сказал, что я не умею продавать.
И пока я это говорил, обида уже утекала. Я чувствовал, как она уходит, и не мог её удержать. Нулевик на прилавке чуть пошевелил ртом. Сосал.
Я посмотрел на часы. Дедов хронограф показывал без двадцати пять утра, суббота. До ночи воскресенья оставалось меньше двух суток, а у меня не было ни одной рабочей конфеты, зато был прожорливый невесомый карапуз и полное отсутствие желания что-либо с этим делать.
У меня кончились идеи. Я не знал, как бороться с этой тварью…
Особняк, который вычеркнули из кадастра
Паркет в большой зале трещал так, будто по нему ехал гружёный самосвал. Ехать по нему, правда, было некому. Двое слуг стояли у стены с подносами, и под каждым доски прогибались с тихим жалобным хрустом. Мальчики старались не шевелиться и дышать через раз. У одного по виску ползла капля пота, медленно, словно ей тоже было тяжело.
Илтани сидела на троне.
Трон притащили из западного крыла ещё ночью: базальтовый, с подлокотниками в виде львиных лап. Шестеро культистов сорвали спины, пока его несли. На троне Старшая выглядела так, как выглядят люди с обложек журналов, которых никто никогда не видел живьём. Белый костюм Saint Laurent сидел на ней без единой складки. Волосы были стянуты в сложную геометрию, и золотые цепочки в них лежали ровно, как линии на чертеже. Подбородок она держала высоко. Каблуки белых туфель висели над полом. Ровно два миллиметра, и Эрранти, которая однажды проверяла это линейкой, могла поклясться, что за четыре тысячи лет зазор ни разу не поменялся.
Рядом с правой рукой Старшей на подлокотнике лежала горка белой пыли. Полчаса назад это была фарфоровая чашка. Мейсен, восемнадцатый век, Каруми страховала её отдельным полисом. Илтани просто взяла её в пальцы, подумала о чём-то и разжала руку уже над пылью.
Старшая молчала.
Молчала она уже четыре часа, и от этого молчания у Эрранти ныли зубы.
Сёстры сидели полукругом, на почтительном расстоянии. Каруми на своём жёстком стуле с прямой спинкой, таблички на коленях. Шамхат на пуфе, туфли снова скинуты, платок поправлен. Эрранти не сидела вовсе: кресло под ней в такой гравитации сложилось бы гармошкой, поэтому она стояла у колонны, подпирая её плечом, и колонна иногда тихо поскрипывала.
Чуть поодаль, на бархатной кушетке, полулежала Намтару. Двое её теневых носильщиков замерли по бокам, полупрозрачные, как дым над рекой. Золотая нить на веках Намтару поблёскивала в свете жаровен. Она никогда не шевелилась, но сегодня даже теневые слуги выглядели так, будто им хотелось лечь на ковёр и полежать. Экемми устроилась прямо на полу, в своём необъятном манто, и что-то жевала. Что именно, никто не спрашивал. Мех на манто время от времени вздрагивал, хотя сквозняков в зале не было.
А началось всё утром, и началось, как водится у великих катастроф, с мелочи.
Илтани проснулась после долгого сна, в который ее ранее отправила атака Профессора через обратный Маклу. В горле першило, будто она проглотила горсть песка из Евфрата. Она шевельнула пальцем, и слуга поднёс ей серебряное блюдце. На блюдце лежало драже. Белое, круглое, в прозрачной обёртке с весёлыми синими буквами. Откуда оно взялось у слуги, слуга потом не смог объяснить. Он помнил только, что руки у него сами развернули обёртку, сами положили конфету на блюдце, и при этом пальцы двигались как-то странно, будто на них натянули чужие перчатки.
Килили в тот момент стояла в дверях. Она никогда никуда не лезла, ни во что не вмешивалась, просто стояла. Серая, незаметная. Как пустое место.
Илтани положила драже на язык. Холодок пробежал по нёбу. Стало легче.
А через час, когда из Магазина вернулись Каруми и Эрранти, Старшая собрала всех в зале, поднялась над троном (не встала, а именно поднялась, медленно, торжественно, как поднимается солнце над зиккуратом), набрала в грудь воздуха и раскрыла рот, чтобы произнести речь. Речь была заготовлена давно. О чести дома, о войне, о мелочных математиках, посмевших чертить свои закорючки на кирпичах Вавилона.
И поставленным голосом верховной жрицы, от которого когда-то падали на колени целые армии, на весь особняк разнеслось:
— Свежее дыхание облегчает понимание! Попробуй мятный удар!
Повисла пауза.
Эрранти тогда успела подумать, что ослышалась. Каруми моргнула аж два раза. Шамхат прикрыла платок ладонью, и плечи её подозрительно дёрнулись.
А потом Илтани заговорила снова. Уже своими словами. Три минуты без передышки, на чистом аккадском, в рифму, с внутренней аллитерацией и соблюдением древнего