Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
На прилавке, рядом с пачками «Мивины», лежала бумажка. Белая, с гербом, с печатью и подписью. Повестка. «Кротову Д. А. явиться для дачи объяснений…» Послезавтра, к десяти.
Я сидел на матрасе в подсобке, одетый, с мокрыми волосами, и пялился в повестку. Лера сидела напротив на табуретке. Фина на полу гладила Котю. Котя, уловив общий настрой, мурлыкал тихо и с похоронными интонациями.
— Две тонны, — сказал я. — Две тонны барахла без маркировки, без сертификатов, без накладных. Шестьсот тысяч налом. Ашоту Павловичу, видимо, обидно стало, что я не у него купил, а у соседа.
— Ты ему тогда сказал «нет, спасибо» таким голосом…
— Нормальным голосом!
— Ты сказал «нет, спасибо» и посмотрел так, как на пустой кассовый аппарат смотрят. Которого у него нет. Он понял.
Я потёр лицо.
— Оно в 0-бис. Его не найдут, туда даже Директор не смотрит. Но мне надо объяснить, куда делась «Газель» и зачем мне две тонны пластиковых бусин без дырок. «Товарищ майор, я в них вшиваю древние законы в топке, которую мне подарила советская оборонка». Звучит нормально, по-моему.
— Звучит как лет пять в Кащенко.
— Вот и я так думаю.
Я начал перебирать в голове, как перебираю коробки на складе. Крышки капроновые, пустые, без резьбы: на что похожи? На заглушки. Для мебели, для ножек стульев, чтоб паркет не царапали. Бусины без дырок: на что похожи? Фурнитура, декоративные шляпки для обивки, такие на диванах бывают, кожаные «честерфилды». Зажигалки… Ладно, без зажигалок. Карамель без фантиков: подарки клиентам. В нормальных салонах на ресепшене всегда стоит ваза с карамелью.
Мебель.
Я поднял глаза. Лера смотрела на меня. И я понял по её лицу, что она поняла раньше, чем я рот открыл.
— Нет, — сказала она.
— Я же ничего не сказал.
— Ты подумал. У тебя лоб так морщится, когда ты думаешь про чужие деньги.
— Лер…
— Нет, Денис. — Она встала. Табуретка качнулась. — Ты не понимаешь. Это мой папа. Я его не впутываю, ясно? Я его ни во что не впутываю, никогда. Я четырнадцать лет делаю вид, что я нормальная. Четырнадцать лет, Денис. Я с шести лет учусь молчать. Ты знаешь, что такое, когда тебе восемь, и мама с папой сидят на кухне, и думают, что ты спишь, а ты слышишь, как мама говорит «может, её положить в стационар, на обследование, ненадолго»?
Голос у неё не дрогнул. Это было хуже, чем если бы дрогнул.
— Если я ему позвоню и скажу «папа, оформи мне две тонны пластика через твоё ИП, а не спрашивай зачем», он спросит. Он обязательно спросит. И мне придётся либо врать, либо… — Она осеклась. — Либо всё. Я так не могу.
Она стояла посреди подсобки, крутила кольцо на пальце так, будто хотела его открутить вместе с пальцем.
Я подумал, что сейчас нужно было бы найти правильные слова. Что-нибудь умное, про то, что это просто бумажка, что ИП такое делают каждый день, что риски минимальные. Я мог бы, умею же уговаривать. Я тётю Зину уговорил взять Нулевика… ладно, не уговорил, они сами как-то законектились, но всё же.
— Ладно, — сказал я. — Если нет, значит, нет. Найду другое.
Она моргнула.
— Что?
— Найду другое, говорю. Есть же фирмы-однодневки. Есть, не знаю, Рустам, у него «Газель», значит, есть и ИП, наверное. Есть Семёныч, он вообще всё что угодно в накладную впишет. Это не твоя проблема, Лер. Моя повестка, сам с ней разрулю.
— Семёныч под землёй живёт, Денис. Его не существует ни в одной налоговой.
— Ну вот, значит, налоговая не докопается.
Она смотрела на меня долго. Я видел, как у неё на лице что-то ломается и собирается обратно, как тот лоток. Потом она села обратно на табуретку и уставилась в пол.
Фина встала с Котей на руках, подошла к Лере и молча посадила кота ей на колени. Котя посмотрел на Леру, недоуменно, и лёг. Лера положила на него ладонь и, кажется, сама не заметила.
— Дай телефон, — сказала она через минуту. — У меня сел.
— У тебя не сел.
— Сел. Дай.
Я дал. Она набрала номер по памяти, быстро, не глядя, и поднесла к уху. Я видел, как у неё побелели костяшки.
— Пап, привет. — Голос был другой. Не бархатный, не ироничный, не королевский. Обычный, немножко детский. — Да. Нет, всё нормально. Нет, я не заболела. Пап, подожди…
Я встал, чтобы выйти. Она поймала меня за рукав и не отпустила. Пришлось сесть обратно.
— Пап, у меня просьба. Странная. У меня есть… друг. Мы с ним делаем одну вещь. Небольшое дело. И нам нужно оформить поставку. Фурнитура, заглушки, всякое такое. Пластик. Через твоё ИП, если можно. Я понимаю, что это… Нет. Нет, не «котики», пап. Нет, ничего такого. Ну… Да. Мелкий опт. Нет, мы не обманываем никого.
Пауза. Длинная. Лера закрыла глаза.
— Хорошо, — сказала она совсем тихо. — Спасибо. Да. Скину. Сегодня.
Ещё пауза. Она открыла глаза и посмотрела на меня. Странно, будто сквозь.
— Пап. А можно я сегодня… или завтра. Приду. С другом. — Пауза. — Мальчиком. — Она покраснела, вся, до ушей, до шеи. — Пап, ну хватит. Да. Да, тот самый. Хорошо. Скажу маме. Пока.
Она сбросила звонок и положила телефон на матрас. Аккуратно, двумя пальцами, будто он мог взорваться.
Потом долго молчала. Котя мурлыкал у неё на коленях. Фина сидела рядом, на полу, и смотрела на неё снизу вверх.
— Он ничего не спросил, — сказала Лера наконец. — Сказал скинуть реквизиты и что пришлёт договор с доверенностью к обеду. И всё.
— Это же хорошо.
— Он сказал… — Она сглотнула. — Он сказал, что рад, что я наконец-то чем-то занялась. Что «наконец-то чем-то своим». И что я в последние дни совсем пропала, и чтоб звонила почаще. Мама волнуется.
Её голос треснул на слове «мама».
Она заплакала. Тихо, некрасиво, с икотой, вытирая глаза кулаком, как маленькая. И сразу же разозлилась, я видел, как злость поднимается в ней.
— Чёрт, — сказала она сквозь слёзы. — Вот почему я не звоню, понимаешь? Вот поэтому. Потому что потом вот это вот.
— Понимаю, — сказал я, хотя, наверное, не