Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

— Вот-вот. А холод у этой машины ровный, мощный, и шансов для того, что она сломается, нет почти, если обращаться с ней нормально. Нужно только организовать к ней доступ для ученых, и договориться с городскими службами, но не думаю, что это будет большой проблемой. То, что вы посчитали бедой, на поверку выходит редким преимуществом, какого ни у кого нет.

Он постоял, переваривая. Хмурость с лица сползала, сменяясь цепким и хозяйским выражением. Он будто уже прикидывал, куда от установки протянуть морозные жилы, в какой цех, к каким горнам.

Азалия выдохнула с явным облегчением: её Радомир оставался цел и при деле. Она встала нормально и поглядела на меня с благодарностью.

Я сказал Гущину, что берусь подправить установку, чтобы холод от неё можно было направлять куда надо и убавлять по нужде, и попросил людей в помощь и заводской инструмент. Гущин махнул рукой: бери, мол, кого надо и что надо, только сделай поскорей.

* * *

Налаживал я установку несколько дней, в самом её зале, и работа эта шла не только моими карманными инструментами, а заводским железом: своего у меня на этакую махину недостало бы.

Заводские артефакторы, народ толковый, были недостаточно квалифицированы для нанесения гравировок, это был высший уровень, но гравер у них на стройке был, и достаточно неплохой. К тому же сами они были людьми понятливыми и ответственными, так что вместе мы постепенно и планомерно изучили всю структуру установки.

Сначала отключили ее, чтобы не мерзнуть при минимум минус тридцати, а потом, работая под постоянным контролем Азалии, чтобы не дай бог не перестараться и не нарушить историческую ценность творения Радомира, начали поправлять и восстанавливать многочисленные контуры, чтобы артефакт работал правильно и именно так, как его настроил бы оператор.

Дело было тонкое и небыстрое: контур Радомира был чужой, незнакомый, и подбирался я к нему осторожно, на ощупь, боясь сорвать то, что простояло шесть веков. Не по разу мы пробовали, замеряли, отступали и заходили снова.

Но к концу холод стал слушаться. Теперь можно было как распределить его равномерно по всему пространству, а можно было сосредоточить в одной области диаметром до метра, в которой холодило сильнее, чем в Антарктике.

Работа на площадке ожила, и Гущин повеселел окончательно.

Когда все было закончено, мы с Гущином и Азалией сели решать, что делать с самими руинами.

Большую часть довольно быстро было решено снести, и это было единогласное решение. А вот помещение с установкой мы в итоге решили оставить как есть, просто прорубить пару дополнительных проходов и укрепить стены.

Решено было сделать из этого помещения отдельный большой зал, прямо внутри будущего завода: так, чтобы машина Радомира стояла на виду и в деле, гнала свой холод в цеха, и чтобы к ней могли подходить учёные и всякие исследователи, изучить работу старого мастера.

Гущин уже видел в ней не обузу, а украшение своего завода, диковину, какой нет ни у кого вокруг, а потому в какой-то момент настолько расщедрился, что решил, что и завод свой назовёт в честь находки: завод имени Радомира, раз уж она теперь его гордость и его удача.

Азалия от этого едва не прослезилась. О таком она, по её словам, и мечтать не смела, когда ехала сюда из Новограда оценивать чьи-то развалины. Она тут же, не сходя с места, принялась выпытывать у Гущина, нельзя ли ей будет приезжать сюда и после, изучать машину. И Гущин рассудил, что для неё двери завода всегда будут открыты. При этом он посмеивался в бороду: дотошность и энтузиазм учёной барышни его забавляли, но и льстили при этом.

На этом наши дела в Белоречье были окончены. Гущин заплатил за нашу командировку более чем достойно, столько, сколько мы наторговали бы за то же время лишь при огромной удаче, так что и финансово мы остались в плюсе.

И так как разговор этот произошел уже в середине дня, а выезжать было решено на утро, мне в Белоречье выпал свободный день. Впрочем, на что его потратить, я уже знал.

Пару дней назад в гостиницу на мое имя пришло приглашение от маркиза Якова Павловича Боброва, который видимо как-то прознал, что мы приехали в город по делам. Конкретных дат он не называл, так что я решил, что торопиться к нему не буду и сначала закончу работу с установкой, но теперь, когда она закончилась, было бы невежливо не прийти в гости.

В огромном поместье, куда меня провел дворецкий, на входе встретил человек лет сорока, который с порога взял меня за плечо и заговорил на «ты», будто мы знакомы сто лет.

— Ну наконец-то, Петя. Дай хоть погляжу на тебя живого. А то всё через письма, а ведь ты меня так спас в начале лета! Ты, проходи, проходи, осматривайся.

Я поначалу даже немного выпал от такого панибратства, но потом понял, что это не пренебрежение и не издевка. Это была просто его манера общения, свойская до предела.

Но глаза у него были внимательные, всё подмечающие, и я сразу ни на секунду не допустил мысли, что лёгкость эта настоящая и что за ней нет невероятно острого ума, читающего людей словно открытые книги.

Поместье у маркиза было действительно огромным, просторным изнутри и очень светлым, но без выставленной напоказ роскоши, как, например, было в поместье Ростовцевых. Видно было, что у него есть и вкус, и чувство стиля.

И, разумеется, почти сразу стало очевидно, что он еще и коллекционер. Он повёл меня по комнатам, показывая собрание, вещь за вещью, и видно было, что показывает с удовольствием, прекрасно понимая истинные ценности своих экспонатов, и для понимающего гостя.

Собрание было большое и со вкусом подобранное. Мы шли из комнаты в комнату, и почти у каждой вещи маркиз приостанавливался и ронял пару слов, чья работа и чем хороша. Попадались старое оружие и часы хитрого боя, были шкатулки с секретом, была всякая всячина, которой я и названия не знал; иные вещи ещё работали, иные давно умолкли, но маркиз и в умолкших видел красоту. Среди прочего задержались мы у двух.

Первой была жемчужина коллекции: целиковый старинный доспех со шлемом, работы какого-то прославленного мастера, стоявший прямо посреди зала во весь рост.

— Гордость моя, — сказал маркиз, обходя его. — Укреплён маной, сам подгоняется под того, кто наденет, хоть на толстого, хоть на худого. И держит такой удар, какого простая сталь нипочём