Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Еще через два дня узкий лаз, в который Сёме пришлось протискиваться боком, развернув плечи, вывел нас в отдельное помещение в самой глубине комплекса.

Здесь холод уже бил стеной, разом, от самого порога: дыхание стыло, ресницы слипались от инея, ломило виски. Фонари будто потускнели в этой стуже.

У дальней стены, в седой изморози, стоял массивный древний механизм, тёмная глыба металла и камня, опутанная по корпусу тонким, чётким узором, и стужа шла именно от него, ровными волнами, как жар от печи, только наоборот.

Азалия, дрожа и обхватив себя руками, всё же не утерпела: обошла механизм кругом, оглядела облицовку, пустые ниши в стенах, остатки рассыпавшихся стеллажей вдоль них, и заговорила, постукивая зубами, но не в силах умолкнуть.

— Теперь все сходится. Это было хранилище. Винное. — Она обвела рукой ниши вдоль стен. — А этот артефакт, возможно, — холодильная установка.

Я подошёл ближе, всмотрелся в тёмный механизм, в его обводы и в плетение узора, и протянул ладонь к идущему от него холоду. Пальцы даже через плотную перчатку с меховой подбивкой начало буквально жечь.

[Вот оно, милый. Сердце всему. Контур старый, а живой, дышит. Гонит холод, как ему велели полтысячи лет назад.]

Скорее всего, когда наверху началась стройка, вибрации и удары рабочих и техники запустили установку и она снова пошла в ход, проснулась, вот только без нормальной настройки работала она хаотично, морозя то чьи-то усы, то лопаты на складе, то раствор в формах.

Вот вам и вся чертовщина. Поражало лишь то, что спустя столько лет этот артефакт продолжал шпарить таким лютым холодом.

Азалия меж тем вгляделась в самую конструкцию, в плетение узора по корпусу, в то, как сходились линии, и вдруг ахнула, прижала ладони к щекам, забыв и про холод, и про дрожь.

— Не может быть. — Голос её зазвенел и сорвался. — Это же Радомир. Почерк Радомира, его рука, я бы её где угодно узнала, из тысячи. — Она заговорила взахлёб, тыча пальцем то в один узел, то в другой. — Видите, как сведён контур, одной линией, без единого разрыва и узла? Так умел только он, больше никто. Радомир, придворный артефактор Дивногорского княжества, величайший мастер своего века! Подумать только, его работа, целая, рабочая, спустя шесть веков! Да за одну такую находку любой учёный полжизни отдаст!

— Вы, я гляжу, хорошо знаете старых мастеров, — заметил я. — Об этом Радомире с куда большим энтузиазмом отзываетесь, чем о самом княжестве.

— Это моя страсть, моя радость, — выпалила она, сияя, разом забыв и про ухажёров, и про быт. — Я их всех знаю наперечёт, по почерку, по тому, как кто сводит контур. Радомира очень уважаю, великий был мастер. Но, конечно, и ему далеко до Апостофина Сергея Михайловича. — Она вскинула на меня глаза поверх очков. — Знаете, кто это такой?

Вот так так.

— Знаю, — сказал я, усмехнувшись. — Моя Лавка в Грозове и есть та самая Лавка Апостофина. Я её нынешний владелец.

Азалия застыла. С полминуты она смотрела на меня молча, во все глаза, будто не веря ушам, потом всплеснула руками так, что чуть не сбила с носа очки.

— Лавка Апостофина… настоящая, его собственная… Да я теперь к вам в Грозов обязательно приеду, непременно, сто процентов приеду, и не думайте отговаривать! Под дверями дежурить буду! Своими глазами поглядеть, своими руками потрогать стены, которые он поднял! Боже мой, и я тут с вами щи ела и не знала! Какой ужас, какой ужас…

* * *

Гущин, кряхтя и отдуваясь, протиснулся в холодную комнату. Оглядел заиндевелый механизм, потрогал изморозь на стене, поёжился и помрачнел.

— Стало быть, вот она, заноза. — Он насупился, переводя взгляд с машины на меня. — Это от неё у меня вся стройка стынет и работа стоит, от этой железяки? Хорошо. Я уже понял, что сам этот комплекс можно спокойно ломать, а что насчет этого дерьма? Можно его снести?

Договорить он не успел. Азалия вдруг разом переменилась: метнулась и встала между ним и установкой, заслонив её собой, раскинув руки, будто Гущин собирался прямо сейчас стрелять по ней из пушки, и в голосе её не осталось и следа рассеянности.

— Только через мой труп! — отрезала она. — Слышите? Это Радомир. Может статься, один из последних уцелевших рабочих образцов его руки на всём белом свете. Сломать его, переплавить, выкинуть ради вашего котлована? Да ни за что на свете. Только суньтесь!

— Да что вы, Азалия, я ведь не спорю! — Гущин поднял руки. — Просто из-за него у меня стройка не продвигается. Может быть его просто куда-нибудь перевезти?

Я покачал головой.

— К сожалению не получится, — объяснил я. — То, что вы видите — только небольшая часть артефакта, его основная часть вмурована в пол, и, если попытаться ее достать, велик шанс повредить ее. А если такое наследие угробить, а потом про это прознают, вам же за уничтожение древностей и прилетит, да так, что нынешняя ваша заморозка покажется детской забавой.

Гущин почесал в затылке, переступил с ноги на ногу, пожевал губами. Доводы он понимал хорошо, считать умел и видел, что я не пугаю зря. Ломать сгоряча он передумал, отступил на шаг от машины. Но и не успокоился ничуть.

— Так ведь и оставить её нельзя, — пробурчал он угрюмо, разводя тяжёлыми руками. — А деньги мои горят день за днём, час за часом. Что ж мне теперь, молиться на эту вашу железяку прикажете, стройку бросить, да разориться? Отключите ее хотя бы!

— Ну почему же, — хмыкнул я, — не обязательно ведь ее убирать или отключать.

— Подумайте сами, что вы тут строите, — пояснил я в ответ на недоуменный взгляд Гущина. — Завод. А что он из себя представляет? Станки, металл. А машина эта даёт вам ровный, сильный холод, и даёт его даром, сколько ни возьми. Так пустите его в дело.

Гущин остановился. Задумался.

— Это, кстати, хорошая идея. Холодом металл закаливают и остужают. Калёную сталь надо разом охлаждать, чем резче и ровнее, тем крепче выходит. Заготовки доводить, инструмент. С таким холодом под боком, бесплатным и постоянным, моя сталь будет крепче