Страна без чудес - Андрей Андреевич Уланов
Древняя эльфийская мудрость гласит: «путь в тысячу миль начинается с одного шага». Должно быть, гномы хихикали, вспоминая её — согласно инструкции, для заполнения баллона ручным насосом требовалась примерно тысяча качков. А потом ещё тысяча на запасной баллон.
Где-то за моей спиной всхрапнула лошадь. Лагерь повстанцев жил своим чередом, кто-то, сменившись с дежурства, торопливо доскребал со дна котелка подгоревшую кашу, кто-то чистил винтовку или правил оселком лезвие сабли. Пара человек сдавленным шепотом ругалась из-за какого-то Никши — по доносящимся обрывкам не получалось понять, идет речь о человеке или нет. Фраза «та еще скотина» могла в равной степени являться и экспрессивным эпитетом и описательной характеристикой.
Костер снова треснул, на этот раз громче, искры взметнулись красно-золотистым облаком и осели на мокрый снег. За спиной послышались шаги — мягкие и словно бы неуверенные. С ними появились запахи муки, соли, дешевого табака и сала.
— Доброй ночи, Пшемек!
— И вам доброго… — помощник Лешека присел рядом с костром, зубами стянул шерстяные рукавицы и вытянул руки над огнем. — Оу-у-у… хорошо-то как. А то пока тюки таскал, пальцы вконец задубели. А вы чего сейчас делаете?
— Развиваю мышцы рук, чувство долга и смирение.
Пшемек озадаченно покосился на меня. Лицо серьёзное, без тени давешней легкой придурковатости, от чего странным образом казалось и моложе, и старше одновременно.
— Подсобить?
Я почти сказала: «Нет, справлюсь».
Почти. Эльфийская гордость подняла голову, открыла рот — и была немедленно придушена эльфийскими же руками, потому что мышцы уже горели, а впереди оставалось ещё примерно семьсот качков.
— Буду признательна.
— Тогда покажи как.
В человеческих руках насос выглядел еще больше похожим на игрушку. Или так показалось, потому как руки у Пшемека оказались ничуть не детские — широкие в кости, с красной, местами потрескавшейся кожей.
Надо будет предложить увлажняющий крем.
Первые несколько движений вышли неловкими, затем Пшемек вошёл в ритм и принялся качать быстро и размеренно, словно паровая машина или гном. Скорее гном, паровые машины не смотрят на тебя во время работы. Правда, гномы часто смотрят на эльфов как на особо низшую форму жизни, а Пшемек смотрел на меня с искренним любопытством.
— Никогда раньше не видел эльфов?
— Не-а. В наших краях эльфов отродясь не водилось. Сказывают, дальше на восток есть какое-то эльфийское то ли царство, то ли что, и с ним прочие эльфы водиться не хотят.
— Дальше на востоке? — удивленно переспросила я. В летописях встречались упоминания о «потерянных Ветвях», «усохших Ветвях» и даже «отсеченных Ветвях», но припомнить хоть что-то про анклав далеко на востоке я не сумела.
— А ещё говорят, — продолжая мерно качать насос, добавил Пшемек, — несколько эльфов оттудова служат княжеству, и как раз они повстанцев лучше всех выслеживают. Ну и про застенки пытошные, мол, если к эльфам в руки попал, хана, эти любого запытают и наизнанку вывернут.
Где-то в кронах деревьев, совсем рядом с лагерем, раздалось протяжное «хууу… ху-ху-ху-хууу» совы. Отчего-то звук показался родным и домашним. Осенью совы делят территорию, и потому их чаще слышно по ночам — взрослые пары защищают свое, а молодые пытаются занять собственные участки.
— Поэтому Витольд предупредил? И на меня так косо смотрят?
— Ну… наверное. Я-то, — с торопливой горячностью добавил Пшемек, — вообще в эти страсти не верю. Из людев достойных никто тех эльфов не видывал, а кто брешет, что видывал, так им сбрехнуть, что плюнуть! Сегодня эльфа они видели, завтра князя, а на третий день им сам Творец утром чарку поднесет, похмелиться. Напридумывали страшилок… у княжества орки служат, а они ведь не только степняки, есть и такие, что в лесу как дома. Да и егеря тоже не лыком шиты.
— Люди, — вставила я, — часто придумывают себе страшилки.
— Ну а то, — Пшемек улыбнулся, но как-то невесело. — Я когда малой был, всё боялся, что из печки демон с красной луны вылезет и сожрёт меня с сёстрами. Глупый был… люди куда страшней любых демонов.
Он произнес фразу просто, без эмоций, голос почти не дрожал, но почему-то я сразу поняла — его семьи больше нет. И расспрашивать сейчас не стоит, время не подходящее. Впрочем, для таких расспросов почти никогда не бывает подходящего времени. Чужая боль не любит, когда в неё лезут из любопытства.
И тему разговора лучше сменить.
— А как вышло, что граница не охраняется? Из Мейнингена вышло сложнее, пусть и с телегой. Петляли по лесам и все равно на драгун попали. А тут просто реку через брод перешли.
— То другое, — Пшемек задумался, подбирая слова, — Там обжитые места. Город с их стороны рядом, к нему железка. Ну оттуда всякое тянут, ну и те, кому контрабанду мимо таможенных постов пресекать положено, тож… пресекают. Оно ж про деньги, а где деньгами пахнет, народ завсегда толпится, локтями пихается. А тута глухомань, пара деревушек, ну и всякий лесной люд. Лесорубы, смолокуры, бортники… — он осекся, — ой, звиняй, вам же про лесорубов-то как серпом по… ну, слышать больно.
— Не извиняйся. Мы не одобряем бездумную вырубку лесов, но давно смирились, что люди не слушают наших советов.
Пшемек озадаченно моргнул, но все же решился продолжить.
— Я к тому, что тут места глухие, необжитые. Дорог толковых нет, а без дорог и паровиков нет. Они хоть и шагать могут почти где угодно, хоть по лесу, но по дорогам-то всяко сподручней. А так… кордонная стража имеется, как не быть, ну так они сейчас трясутся да Творцу молятся, чтобы пронесло беду. Их в блокгаузе дюжина, ну полторы, не пошлют сюда больше. А «кабанов» почти две сотни, затопчут и не заметят. Вот паровики, то совсем другой раскладец. У Дрегорадима шагателей много, кабы не паровики, они б нас и не забороли… наверное. Вы не думайте,