Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
И этот корень полз. Он нащупал место под моим языком, мягкое, где уздечка. И начал туда врастать.
Я рванулся. Губы не отрывались. Мои губы срослись с её губами, я это чувствовал, как чувствуешь онемевшую ногу: кожа не моя, ткань не моя, всё одно, сплошное, деревянное. Тонкие отростки шли из её губ в мои, под кожу, в мясо, медленно, деловито, нащупывая путь. Как вода по трещине. Как корни по фундаменту.
Я распахнул глаза.
Она смотрела на меня. Очень близко. Вместо сапфировых глаз зияли две тёмные дыры, глазницы, и из них сыпалось. Мелкие древесные опилки, светлые, сухие, сыпались тонкими струйками, как песок в часах, мне на лицо, на щёки, в глаза. Пахло сосной, лаком и чем-то кислым, сырым, подвальным. Опилки забивали ресницы, ноздри, я не мог дышать носом, а рот был занят ею.
Где-то далеко, в саду, Марина Николаевна пела свою колыбельную, без слов, на одной ноте.
Я понял, что задыхаюсь. Понял, что сейчас корень дойдёт до горла. И тогда я сделал единственное, что пришло в голову, тупое, бытовое, как в драке у ларька. Я сжал зубы. Со всей силы, со всей злости, с хрустом, как кусачками перекусывают проволоку.
Во рту хрустнуло дерево…
Глава 15
В погреб одна не ходи. Только со мной
Я проснулся от того, что не мог дышать.
Рот был полон чего-то сухого, и я сел рывком, кашляя, плюясь, хватая воздух, как вытащенная на лёд рыба. Одеяло слетело на пол. Я сидел на кровати, вцепившись в матрас обеими руками, и ждал, что сейчас из меня полезут опилки.
Ничего не полезло. Во рту было просто сухо, как бывает после долгого сна с открытым ртом.
Комната стояла пустая и серая. За окном начинало светать, крыша теплицы белела инеем. Никакой Леры. Никаких дыр вместо глаз. Дверь закрыта, кровать стоит посреди комнаты, изголовьем к центру, ровно так, как я её поставил вечером. Часы на руке показывали шесть сорок две и тикали спокойно, будто ничего не случилось.
Сон. Ну конечно, сон. Кошмар Кошмарович Кошмаров.
Я сидел и ждал, пока сердце перестанет колотиться в горле. Нормальная реакция психики на стресс, у нас по психологии это было, «фаза переработки впечатлений». Чужой дом, мама в огороде, стены трещат. Плюс то, что я про Леру думаю последние недели больше, чем следует логисту с кредитом за ноутбук. Голова сложила одно с другим и выдала. Ничего удивительного.
Только было стыдно, если честно. Даже во сне не смог нормально, без корней.
Нижняя губа ныла. Я тронул её пальцем, и губа отозвалась острой, колючей болью, как будто в неё воткнули булавку. На подушечке пальца осталась капля крови. Тёмная, густая.
Я взял телефон, включил фонарик и пошёл к зеркалу над тумбочкой. Зеркало было маленькое, в резной раме, конечно же Игоревой работы. Я оттянул губу вниз и посветил.
В мякоть губы была вогнана щепка.
Тонкая, светлая, длинная, сантиметра два с половиной, не меньше. Острая, как швейная игла. Она ушла почти целиком, под кожу, наискосок, и снаружи торчал только кончик, расщеплённый, с волокнами. Вокруг набухло красным.
Я долго на неё смотрел. Потом зажал кончик ногтями и потянул. Щепка выходила медленно, с сопротивлением, как гвоздь из сырой доски. Губа горела. Я тянул и вспоминал Игоря у гаража: как он так же, двумя ногтями, вытаскивал из ладони занозу и смеялся. Только у него крови не было, а у меня была.
Вытащил. Положил на тумбочку. Щепка лежала на тёмном дереве, влажная, светлая, и пахла сосной.
Ладно, сказал я себе. Ладно. Варианты. Первый: я ночью грыз что-то во сне. Спинку кровати, например. Она деревянная, она рядом, я мог повернуться и куснуть, люди во сне и не такое делают. Бабка моя, говорят, однажды во сне съела пол-лимона вместе с коркой. Второй вариант мне не понравился, и я его даже формулировать не стал.
Спинка кровати была гладкая, лакированная, без единой зарубки. Я проверил. Дважды.
Я вытер кровь, приложил к губе холодную бутылку с водой и сидел так минут десять, глядя в окно. Щепку я не выкинул. Завернул в бумажную салфетку и сунул в карман джинсов. На экспертизу. Штерн, наверное, обрадуется.
В глубине души я прекрасно понимал, что не мог ночью что-то грызть.
Спать я больше не лёг. Оделся, умылся водой из бутылки над раковиной. Почистил зубы тоже из бутылки. Губа распухла, и щётка задевала её на каждом движении.
В коридоре было тихо. Я вышел и сразу посмотрел вверх, на лестницу, туда, где была Лерина комната.
Вчера вечером я специально запомнил, где проходила полоса у её порога. Профессиональная привычка, при приёмке товара всегда смотришь, где царапина на упаковке, чтобы потом не спорить с экспедитором. Полоса вчера обрывалась у дверного косяка, сантиметров за десять, мел кончился. Справа был кусок пустого пола, светлая доска с сучком.
Я поднялся на пару ступенек и посмотрел.
Полоса была свежая. Яркая, плотная, белая, без единого разрыва. Ровная, как по линейке, хотя вчера она гуляла волной. И она дошла до косяка. Через сучок, впритык к дереву. Ещё десять сантиметров за ночь.
На полу рядом с ней лежала белая пыль. Мелкая, тонкая, как пудра, неровным пятном размером с ладонь. Так бывает, когда кто-то стоит на одном месте и долго крошит мел между пальцами. Стоит и крошит, и думает о чём-то своём.
Я не спал, кажется, с половины третьего до шести сорока. Ну, почти не спал. Сон про Леру был где-то между, но короткий, я уверен. И я не слышал ни одного шага. А половицы в этом коридоре скрипят, я вчера проверил, тут каждая вторая поёт.
Я спустился обратно и пошёл на кухню, на запах.
Марина Николаевна жарила сырники. Стояла у плиты в халате и войлочных тапочках, переворачивала лопаткой, что-то напевала. Без слов, на одной ноте. Ту же самую, из сада. Я остановился в дверях.
— Доброе утро, Денис! — Она обернулась, улыбнулась. — Садитесь, я как раз первую партию сняла. Со сметанкой будете?
— Доброе, — сказал