Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Днём Игорь позвал меня в мастерскую.
— Иди сюда, студент! Покажу, как настоящий стул делается. А то вы, молодёжь, всё в «Икее» берёте, а потом удивляетесь, почему через год шатается.
Я пошёл. Лера на крыльце посмотрела мне вслед и ничего не сказала.
В мастерской было хорошо, как и вчера. Тепло от печки-буржуйки, запах дерева, стружки и лака. Инструменты висели на стене по размеру, каждый на своём гвозде, обведённый маркером по контуру, чтобы сразу было видно, если что-то не на месте. Фина бы тут плакала от счастья.
А по всей мастерской стояли стулья.
Я вчера, видимо, не заметил, было темно. Сейчас, при свете, они были везде. Расставлены рядами, как в актовом зале, лицом к верстаку. Я начал считать и сбился на тридцати четырёх. Ещё штук десять висели на антресолях, вверх ногами, как летучие мыши. Все разные: с высокими спинками, с низкими, с резьбой, гладкие, детские, взрослые. И все серые, как буфет в гостиной. Выцветшие.
— Это всё на заказ? — спросил я. — Тут на кафе хватит.
— Да заказов давно нет. — Игорь махнул рукой. — Магазином менеджер занимается, я туда и не езжу почти. А руки просят. Не могу не делать. Утром встаю, и руки сами к рубанку.
Он засмеялся. Но я слышал, как он засмеялся. Не весело, а растерянно, как смеются люди, которых спросили о чём-то, на что у них нет ответа. Он сам не знал, зачем ему сорок стульев.
На верстаке стоял последний, недоделанный. Без ножек, одна спинка с сиденьем. Спинка была из цельного куска, широкая, светлая. По ней шли годовые кольца, крупные, тёмные, неровные. Они складывались в рисунок. Я пригляделся. Два овала повыше, будто глаза. Линия посередине. Изгиб внизу, будто рот, открытый, как у человека, который кричит или поёт.
Я моргнул. Лицо пропало. Просто кольца, просто дерево, сучок там, где мне показался глаз.
Игорь взял рубанок и начал строгать край спинки. Стружка пошла длинная, кудрявая, падала на пол. Я машинально подобрал одну, повертел в пальцах. Стружка была влажная. Тёплая. И чуть розоватая, как кожа на внутренней стороне запястья.
Порода такая, решил я. Есть же всякие экзотические, красное дерево, вишня. Я в дереве не разбираюсь.
— А давай тебе стул сделаю! — вдруг сказал Игорь. Глаза у него загорелись, как у мальчишки, которому подарили конструктор. — По твоему росту. Ты ж длинный, тебе на обычных неудобно, я вижу, как ты за столом скрючился. Сделаю, будет твой. Будешь приезжать, сидеть.
— Да не надо, Игорь, правда…
— Надо, надо! Стой ровно.
Он достал рулетку. Строительную, жёлтую, с фиксатором. И начал меня мерить. Обстоятельно, долго, как портной. Ширину плеч. Длину спины от шеи до копчика. Длину бедра. От колена до пятки, присев передо мной на корточки. Обхват бёдер, зачем-то. Расстояние от локтя до кончика пальцев. Я стоял, раскинув руки, как на примерке, и чувствовал себя полным идиотом.
Каждую мерку он записывал в блокнот. Засаленный, с промасленными краями, весь в пятнах от лака. Записывал карандашом, слюнявя кончик.
Я скосил глаза на страницу.
Там уже были мерки. Столбиками, аккуратно. Сверху стояло «Марина», ниже цифры. Потом «Игорь», под ним цифры. Потом «Лерочка», и под ней три столбика, с разными датами, будто её мерили несколько раз, по годам, как растёт. Последняя дата была позапрошлогодняя.
А внизу, свежим карандашом, Игорь вывел «Денис» и начал записывать.
— Ну вот, — сказал он довольно, закрывая блокнот. — Месяц, и будет у тебя стул. Лучший.
Потом он закашлялся. Резко, надрывно, отвернулся, достал из кармана фартука платок и сплюнул в него. Я видел, мельком, пока он складывал платок. На белой ткани было что-то мелкое, светлое, рассыпчатое. Похожее на опилки.
— Дерево в лёгкие лезет, — сказал Игорь, утирая бороду. — Надо маску носить. Лерка ругается, а я забываю.
Он убрал платок и снова взял рубанок.
К вечеру я сидел на крыльце с бутылкой своей воды и сводил в голове «ведомость».
В голове, по-кассирски, с двумя колонками. Так меня учили на практике в «Пятёрочке»: если касса не сходится, выпиши всё по отдельности, и рано или поздно увидишь, где дыра.
Первая колонка. Компот от Аркадия Анатольевича. Мама в огороде, босиком, в минус восемь, с закрытыми глазами. Проросший хлеб. Земля, въевшаяся в щиколотки. Мама, которая пять раз за сутки спросила, на каком я факультете. Мерки в блокноте, и моё имя в списке. Сорок серых стульев. Розовая стружка. Опилки в платке. Рисунок «наш дом пьёт». Дедовы очки из подвала Литейки, которые теперь лежат на столе в кабинете, куда никто не заходит.
Нет ни птиц, ни пауков. Кошка, которая обходит забор. Щепка в моей губе.
По отдельности всё ерунда. Каждый пункт можно объяснить. Влажность, лунатизм, плохая память, экзотическая древесина, профессиональный кашель, детская фантазия. Я и объяснял, весь день. Но когда складываешь всё в столбик, баланс не сходится. Недостача такая, что за неё увольняют.
А потом была вторая колонка. И она мне нравилась гораздо меньше.
Подражатель у окна. Как он шептал Лере через стекло, а я не слышал. Как она на меня потом смотрела, со страхом, и неделю отводила глаза. В «Полуночи», за стеклом, она плакала. Её «ешь только то, что я тебе положу». Её «ты потом очень захочешь остаться». Её «я обещала показать», её многочисленные «потом». Она привезла меня сюда с ночёвкой. Она настояла. «Так надо».
Кому надо?
Я сидел на холодной ступеньке и вспоминал общагу. Пашку Селиванова, с которым мы год ели одну лапшу на двоих. Он тоже говорил: «Ден, я тебе потом всё объясню, тока не спрашивай…». Я и не спрашивал. Через месяц на меня повесили долг, Пашка сгинул в неизвестном направлении, и комендант выставил меня с рюкзаком на улицу в октябре.
Потом. Я тебе потом всё объясню.
Я не хотел так думать про Леру. Я честно не хотел. Я вспоминал коробку в шкафу, и шестилетнюю девочку с консервами, и как она плакала вчера, говоря с папой по телефону. Это нельзя сыграть. Наверное, нельзя. Но и улыбку у калитки нельзя было сыграть, а она сыграла, за полсекунды, без единого шва.
Может, меня снова кто-то ведёт. И я, как дурак, опять иду.
Губа ныла. Я потрогал её языком.
Скрипнула дверь. Лера вышла на крыльцо, села рядом. Не близко, на полметра. Посмотрела в сад,