Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Пустой, — повторил я.
— Я тогда подумала, что дед просто маленький стал. Как бабушка. Бабушка перед смертью совсем усохла, весила как я. Я думала, со всеми стариками так. Ты умираешь, и становишься маленьким и лёгким.
Она отпила чаю. Я видел, что руки у неё не дрожат. Совсем. Это было хуже, чем если бы дрожали.
— Он был там, — сказала она.
— Кто?
— Профессор. Аркадий Анатольевич. — Она произнесла это имя так, как произносят название болезни. — Я его тогда не знала, конечно. Просто дядька. В коричневом пиджаке, с заплатками на локтях, как у учителя в кино. Стоял у ограды кладбища, в стороне. Люди его как будто не видели, сквозь него смотрели. К гробу не подходил. Все подходили, прощались, а он стоял. И руки за спиной.
— Ты его видела.
— Я его видела, одна. И он меня видел. — Лера наконец подняла глаза. — Он посмотрел на меня, Денис. Через всё кладбище. У него глаза были… Ты видел его глаза?
— Видел.
— Чёрные. Пустые, как доска, с которой стёрли. Мне было шесть, я ничего не знала, ни про Изнанку, ни про что. Я просто посмотрела в них, и мне стало так холодно, что я описалась. Прямо там. В колготках.
Я ничего не сказал.
— А он прижал палец к губам, — сказала Лера. — Вот так.
Она подняла указательный палец и медленно приложила его к губам. Подержала. Опустила.
— И всё. И ушёл. А в ту же ночь я в первый раз увидела. Тень в коридоре. Длиннее двери. С тех пор и вижу.
Она поставила кружку. Чай в ней остыл, она так и не допила.
— А через месяц после похорон у калитки стоял ящик. Утром, на рассвете, папа вышел за газетой, а там ящик. Деревянный, с вишнёвым компотом. Три банки. И записка, на тетрадном листе. «Марине Николаевне. С уважением, А. А.»
— И мама…
— И мама плакала. От благодарности. — Лера сказала это совершенно ровным голосом. — Она решила, что это папин коллега. Дедушкин, в смысле. С кафедры. Который не забыл. Ей было так плохо тогда, Денис, она месяц не вставала. А тут кто-то помнит. Она его до сих пор считает святым человеком. «Аркадий Анатольевич каждый год не забывает». Ты слышал.
— Слышал.
— Каждую осень, без пропусков и так четырнадцать лет. Ящик у калитки. Никто никогда не видел, кто привозит.
Она потянулась к банке с сахаром, подвинула её к себе, но сахар не взяла. Просто держала руку на крышке.
— Я до восьмого класса пила, — сказала она тише. — Как все. Вкусный, такой, сладкий. Мама наливала, я пила. А в восьмом классе я уже знала, что вижу. Я уже вела тетрадь. И я пришла в Промтех на день открытых дверей, нас водили, и я увидела его. В коридоре. Он шёл мимо, с мелом в пальцах. И я поняла, кто такой А. А.
— И начала выливать.
— И начала выливать. — Она кивнула. — Тайком. Ночью, в погреб, в сток. Ты видел. Каждую банку, которую мама ставит на стол, я потом подменяю. Покупаю такой же, магазинный, вишнёвый. Переливаю в мамину банку. Мама не замечает. Она вообще мало что замечает теперь.
Она помолчала и добавила, глядя мимо меня, в тёмное окно, где висела скатерть:
— С восьмого класса и мама стала в сад ходить. По ночам. Сначала изредка. Потом чаще.
Я кивнул, занося запись во внутреннюю ведомость.
— Что с ними, Лер? — спросил я. — Ты же знаешь. У тебя теория есть, я тебя знаю, у тебя на всё теория.
Она взяла кружку снова. Покрутила.
— Дед что-то принёс, — сказала она. — Оттуда. Из подвалов Литейки. На ботинках, на одежде. Может, в себе. Профессор его заразил, или что-то с ним сделал, и оно пришло сюда вместе с ним. А когда деда не стало, оно ушло в землю. Под дом. И начало расти.
— Корни.
— Корни. — Она кивнула. — И оно их приживает. Маму и папу. К дому. Не убивает, Денис, понимаешь. Я сначала думала, что убивает, и ждала. Каждый день ждала, что приеду, а они мёртвые. А оно не убивает. Оно делает их частью. Как прививку на яблоне, знаешь? Отрезаешь веточку, вставляешь в другое дерево, и она прирастает. И уже не поймёшь, где одно, а где другое.
Стены трещали. Где-то наверху скрипнуло, долго, протяжно. Будто кто-то тяжёлый повернулся во сне.
— Они меньше выходят, — сказала Лера. — Мама раньше работала, библиотекарем. Ушла, когда мне было десять. Папа раньше ездил в магазин каждый день, общался с клиентами, на выставки ездил. Сейчас там менеджер. Он из мастерской не вылезает. Они больше спят. Больше едят, ты видел, сколько. И меньше хотят… Да ничего не хотят! — она повысила голос. — Ни отпуск, ни новую машину, ни ремонт. Мама двадцать лет хотела на Байкал. А теперь больше и не вспоминает.
— И им…
— И им хорошо. — Лера посмотрела на меня. — Вот что самое страшное. Им хорошо, Денис. Ты видел папу, он счастлив, стулья делает, которые никому не нужны. Он мерил тебя рулеткой и светился. Ты ж видел, помнишь?
— Видел.
— Мама поёт в саду. Ей тоже хорошо. Она стоит босиком в мёрзлой земле и улыбается во сне. Я проверяла, у неё ни одного обморожения. Ни разу за все годы.
Она поставила кружку. Слишком резко, чай плеснул на стол.
— Я знаю, чем это кончится, — сказала она. — Однажды они перестанут выходить из дома. Совсем. Продукты будут заказывать, или вообще перестанут, будут есть то, что в теплице растёт. Потом перестанут выходить из комнаты. А потом, однажды, я приеду, а их не будет. Просто не будет. Ни тел, ни записки. А дом будет стоять. Красивый. С наличниками. Зелёный в декабре. И соседи забудут, что тут кто-то жил. Как баба Валя уже почти забыла.
— Баба Валя крестится, когда тебя видит.
— Вот именно. Меня. — Лера провела пальцем по пролитому чаю, нарисовала на столе линию. — Не их. Их она уже почти не видит. Спрашивает «твои-то живы?», как