Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Лера моргнула.
— Сейчас?
— И сейчас тоже. Но я не про сейчас. — Я потёр лицо ладонями. Щетина кололась. — Поясница. Справа, над ремнём. Вот тут.
Я показал. Она посмотрела на мою руку, потом снова на меня, и молчала, ждала, куда я веду.
— Сколько себя помню, — сказал я. — Лет с пяти, наверное. У бабушки на даче был сарай, старый, с провалившейся крышей, и я туда никогда не заходил. Пацаны заходили, курили там, а я нет. Потому что, когда я подходил к двери, у меня начинало чесаться. Вот тут. Так, что я спиной о забор тёрся, как кабан. Мама думала, что у меня аллергия на крапиву. Мазала зелёнкой.
— А там что было?
— Не знаю. Я не заходил. — Я пожал плечами. — Потом в школе. В спортзале, в раздевалке, был один шкафчик, номер четырнадцать. У меня от него тоже чесалось. Я его все одиннадцать лет обходил. Его никто не занимал, кстати. Вообще никто. Физрук говорил, что там замок заедает.
Лера подалась вперёд.
— А потом общага, третий этаж, туалет в конце коридора, — продолжал я. — А потом Литейка. Там вообще весь подвал, я на первом курсе на лабораторку туда спустился и потом неделю спать на спине не мог. Я всю жизнь себе врал, Лер, сам себя убедил, что ничего такого в моей зудящей пояснице нет. Последние года говорил, что это от ящиков. От грузчицкой работы. Что спину надорвал, что у меня ранний остеохондроз, что надо на массаж. А ящики я начал таскать в шестнадцать. А чесалось с пяти.
— Терминал, — сказала она тихо.
— Терминал. — Я кивнул. — Я в первую ночь думал, что мне просто повезло. Что он меня не сожрал, потому что я Правила быстро освоил, или потому что я наглый. А сейчас думаю, что он меня понюхал и узнал. Своего. Как собака узнаёт другую собаку, даже если та замаскирована человеком ради какого-то дурацкого шоу на ютубе.
Я помолчал. Потом добавил, потому что иначе выходило слишком серьёзно, а я так не умею:
— Я тоже немножко ненормальный, Лер. Просто я это называю ранним радикулитом. Звучит солиднее.
Она не засмеялась. Она смотрела на меня очень внимательно, так, будто проверяла, не вру ли я. А потом медленно кивнула. И кивок этот был странный, не «понятно», а скорее «я так и знала». Как будто я подтвердил запись, которая у неё в блокноте давно стояла под вопросом.
— А общага, — сказала она. — Ты уже рассказывал в общих чертах, но… Расскажи подробнее.
— Да там нечего рассказывать.
— Денис.
Я вздохнул.
— Нечего, правда. Сосед. Мы с ним с первого курса жили. Лапшу на двоих, конспекты на двоих, он мне свитер давал, когда у меня куртка порвалась. Друг, короче. Первый нормальный друг за всю жизнь, наверное. — Я крутил кружку на столе, как она до этого. — Он взял микрозайм. Большой. На закупку видеокарт или типа того, я потом узнал.
— И он…
— И он уехал. Скорей всего в Тулу, к матери. Телефон сменил. А всех собак повесили на меня, так как мы с ним общую комнату делили. Комендант меня вызвал и сказал, что у него с такими проблемы не нужны. С вещами на выход, в октябре. Вот и вся история. Я с рюкзаком ночевал на вокзале, пока объявление про ночного продавца не увидел.
Лера ничего не сказала. И правильно. Если бы она сказала «мне жаль», я бы, наверное, встал и ушёл курить, хотя не курю.
— Поэтому я никому не верю, — сказал я. — Это не принцип, просто так получилось. Как перелом, который неправильно сросся. Ходить можно, но на погоду ноет.
Я поднял на неё глаза.
— Я там, в погребе, правда думал, что ты меня продаёшь. Или ты вообще не ты, а что-то другое, в тебя перекинувшееся. Прямо по-настоящему. Уже прикидывал, куда тебя бить стропорезом, чтобы не насмерть. — Я помолчал. — Мне потом было очень стыдно. Минуты две. Потом прошло.
И Лера засмеялась.
Сначала фыркнула, неожиданно для себя, и тут же зажала рот ладонью. А потом засмеялась по-настоящему, тихо, в ладонь, трясясь всем телом, сгорбившись над столом. Глаза у неё стали мокрые, она мотала головой, и пепельные пряди падали ей на лицо. Она смеялась, как смеются люди, которые двое суток держали что-то тяжёлое и вдруг поставили на пол. Беззвучно, чтобы не разбудить родителей.
Я смотрел и думал, что ни разу не слышал, как она смеётся. Хмыкает слышал. Фыркает слышал. Язвительно усмехается тысячу раз. А вот так ни разу.
— Две минуты, — выдавила она сквозь ладонь. — Целых две.
— Это много, — сказал я обиженно. — Для меня это рекорд. Я обычно секунд тридцать стыжусь, потом начинаю считать, кто кому должен.
Она снова затряслась.
Стена за холодильником треснула, громко, будто возмущённо. Лера убрала руку от лица, вытерла глаза рукавом куртки, размазала тушь. Посмотрела на стену. Потом на меня. Улыбнулась, криво и устало.
— Спать иди, — сказала она. — Голова к центру.
— Помню.
— И не стучи.
— Я вообще больше никогда ни во что не буду стучать. Даже в дверь деканата.
Она снова фыркнула и выключила лампу.
Мы почти не спали. Я лежал головой к центру комнаты, глядя в потолок, и думал о белых корнях, которые растут на северо-восток. Стены трещали до пяти. Потом затихли. В шесть я, кажется, задремал, и мне ничего не снилось, за что я был очень благодарен.
В восемь на кухне шкворчало масло. Марина Николаевна опять жарила сырники, в том же халате, в тех же тапочках. Из-под тапочек опять торчала въевшаяся чёрная земля. Я старался не смотреть.
Лера спустилась бледная, с синяками под глазами, которые не закрыли даже стрелки. Кивнула маме, поцеловала её в щёку. Налила себе воды из нашей бутылки, выпила залпом и ушла наверх. Сказала, что забыла зарядку.
Вернулась она через три минуты. Белая, как полоса у её порога.
— Денис, — сказала она с лестницы. — Можно тебя на секунду? Помоги. Там… шкаф.
— Конечно, — сказал я и встал из-за стола.
— Мальчики всегда нужны, — довольно сказала Марина Николаевна нам вслед. — Хорошо, когда в доме мальчик.
Я поднялся. Лера стояла у двери кабинета.