Три имени - Александр Фрост

Гурьев задумчиво постучал ручкой.

— Хитро, — сказал он. — Мне не нравится, но хитро. Третье что?

— Третье. — Астахов помолчал. — Если через неделю Балашов будет жив и я ничего не найду, я приду и напишу рапорт, что проверка результатов не дала, и вы мне за неё выпишете. И это будет справедливо.

Гурьев неожиданно усмехнулся.

— Вот за это я тебя и держу, — сказал он. — Иди. Неделя.

Литвина выпустили в десять пятнадцать.

Он расписался, забрал сумку и шнурки, пересчитал деньги в кошельке — сто восемьдесят рублей, — и всё это делал так спокойно, будто выходил из поликлиники.

Во дворе управления его ждал Шмелёв, куривший в тени единственного дерева.

— Гордей Никитич, — сказал он. — Я вас подвезу.

— Мне на автобусе три остановки.

— Автобус тридцать восемь минут ходит, я расписание знаю, я на нём в детстве в музыкалку ездил, — сказал Шмелёв. — Садитесь.

Литвин сел.

Они проехали два квартала молча.

— Гордей Никитич, а можно вопрос? — сказал Шмелёв.

— Можно.

— От меня тянет?

Литвин посмотрел на него.

— Нет, — сказал он.

— А вы точно посмотрели?

— Я на вас три дня смотрю, — сказал Литвин. — Не тянет.

Шмелёв выдохнул и вдруг засмеялся — с явным облегчением, которого сам от себя не ожидал.

— Ну и слава богу, — сказал он. — А то я, знаете, всю ночь думал: спрошу или не спрошу. Решил: не спрошу, я же взрослый человек, я в это не верю. А потом сел в машину и спросил.

— Все спрашивают, — сказал Литвин. — Кто верит, кто не верит — все спрашивают. Я поэтому и не рассказываю.

Шмелёв остановился у дома восемнадцать по Полевой.

— Гордей Никитич.

— Что?

— А если бы тянуло, — сказал Шмелёв, — вы бы сказали?

Литвин уже открыл дверь, но остановился.

— Сказал бы, — ответил он. — Обязательно. И вы бы меня за это возненавидели, и я бы всё равно сказал. У меня выбора нет, я так устроен.

Он вышел и наклонился к окну.

— А вот ваш майор, — сказал он, — меня про себя не спросил. Ни разу.

— Он такой.

— Он не такой, — сказал Литвин. — Он просто уже знает ответ.

Балашов Ефим Ефимович, шестидесяти восьми лет, владел сетью моек «Автоблеск»: семь точек по городу, тридцать четыре человека в штате, оборот, по данным налоговой, чуть больше девяноста миллионов в год.

Он не был крупным бизнесменом. Он был человеком, который в девяносто седьмом взял в аренду бокс на Заводской и с тех пор двадцать восемь лет мыл машины.

— Компаньон один, — докладывал Шмелёв, разложив по столу распечатки. — Тюлин Артур Германович, сорок девять лет. В деле с две тысячи четырнадцатого. Доли: Балашов шестьдесят, Тюлин сорок.

— Отношения?

— По людям — хорошие. Я опросил четверых работников, все говорят одно: Ефим Ефимыч — хозяин, Артур Германыч — по бумагам. Не ссорятся.

— Финансы?

— Вот тут интересно, — сказал Шмелёв. — В прошлом году они брали кредит на расширение, сорок миллионов, под залог трёх точек. Собирались открывать ещё четыре.

— И?

— И в марте Балашов передумал. — Шмелёв поднял палец. — Я говорил с их бухгалтером. Балашов сказал: хватит, мне шестьдесят восемь, я хочу спокойно доработать и оставить дело внуку. Внуку, Мишань. Не компаньону.

— Внук в бизнесе?

— Внук на третьем курсе. — Шмелёв пожал плечами. — Но Балашов в апреле оформил у нотариуса завещание. Всю свою долю — внуку.

Астахов подвинул к себе бумаги.

— Тюлин об этом знает?

— По словам бухгалтера — знает. Балашов ему сам сказал, при ней. Она говорит: Артур Германович выслушал и сказал «твоё дело, Ефим».

— А кредит?

— А кредит висит, — сказал Шмелёв. — Сорок миллионов, платежи идут, а расширения нет. И вот тут я дошёл до самого вкусного.

Он выложил последний лист.

— При оформлении кредита банк потребовал страхование. Стандартная штука для партнёрских бизнесов: страхуется жизнь ключевого лица. Ключевое лицо у них — Балашов, потому что все договоры аренды на нём.

— Выгодоприобретатель?

— Банк — в размере остатка долга. — Шмелёв положил палец на строчку. — А остальное — второй участник общества. То есть Тюлин.

— Сколько?

— Страховая сумма — шестьдесят миллионов, — сказал Шмелёв. — Кредит на сегодня — тридцать один с копейками. Разница — двадцать девять миллионов Тюлину, плюс он остаётся единственным действующим участником, потому что внук-третьекурсник в этом бизнесе никто.

Астахов долго смотрел на бумагу.

— Костя. Когда истекает договор страхования?

Шмелёв заглянул.

— Через восемь месяцев, — сказал он. — В феврале.

— Значит, спешить незачем.

— Незачем, — согласился Шмелёв. — Если только не боишься, что через восемь месяцев дед перепишет договоры аренды на внука и ты останешься с кредитом и без ничего.

Наблюдение за Тюлиным вели четыре дня, вчетвером, посменно, и это было самое скучное наблюдение в практике Астахова.

Артур Германович Тюлин вставал в семь, отвозил дочь на курсы, приезжал в офис на Стеклова, обедал в одном и том же месте, в шесть уезжал домой. По вечерам он ходил в бассейн.

— Мишань, — сказал Шмелёв на третий день, зевая в машине. — Я тебе честно скажу: если это убийца, то он самый унылый убийца в истории Северодольска. Он вчера сорок минут выбирал арбуз.

— Выбрал?

— Выбрал, — сказал Шмелёв. — Постучал по одиннадцати штукам. Я считал. Я специально считал, мне было нечем заняться.

— Одиннадцать.

— Что?

— Ничего, — сказал Астахов.

Он вспомнил про это через неделю, когда в гараже нашли коробку из-под электрочайника с одиннадцатью пустыми блистерами, и не стал говорить Шмелёву, потому что тот бы неделю не успокоился.

Внука Балашова звали Егор, ему было двадцать лет, и он учился на третьем курсе политехнического.

Он пришёл сам, в отдел, на второй день после того, как деду рассказали.

— Я хочу заявить, — сказал он с порога, — что я его убью.

— Присаживайтесь, — сказал Астахов.

— Я серьёзно.

— Я вижу, что вы серьёзно. Присаживайтесь.

Егор сел. Ему было двадцать, он