Три имени - Александр Фрост

— Само, — сказал Астахов. — Мне сказали, что вы не в учёте.

— Знаю. — Фельдшер сел. — Мне это сказали в восемьдесят девятом. Спрашивайте.

— Вещун.

Кислицын перестал улыбаться.

— Живой? — спросил он.

— Живой. Шестьдесят лет, дворник.

— Дожил до шестидесяти, — сказал Кислицын с непонятным выражением. — Надо же.

— Они обычно не доживают?

— Я за двести двенадцать лет видел четверых, — сказал фельдшер. — Первый — в тридцать девятом году девятнадцатого века, при холере. Его убили в тот же год свои, деревенские, потому что он назвал шестерых и шестеро умерли. Второй — женщина, при госпитале в Крыму; она сошла с ума к тридцати годам, я при ней был последние два месяца, снимал ей боль, хотя у неё ничего не болело.

— От чего сошла?

— От того, что не могла молчать, а её не слушали, — сказал Кислицын. — Это, майор, страшнее, чем вы думаете. Представьте, что вы всю жизнь кричите в комнате, где все считают, что вы поёте.

Он посмотрел на свои руки.

— Третий — в двадцатых годах прошлого века, я его знал плохо. Четвёртый — вот ваш, видимо.

— Что мне с ним делать?

— Слушать, — сказал Кислицын. — Просто слушать, майор. Ему шестьдесят лет, и вы у него первый, кто задал вопрос не «зачем ты врёшь».

— Он опасен?

— Он? — Кислицын коротко засмеялся. — Он безопаснее вас. Он безопаснее меня. Он в жизни никого пальцем не тронул и не тронет, у него на это устройства нет.

— А для себя?

Фельдшер помолчал.

— Вот это правильный вопрос, — сказал он. — Для себя — да. Вещун живёт, пока говорит. Если ему заткнуть рот — он начинает гаснуть. Не сразу, годами. Я видел, как это выглядит.

— Как?

— Как человек, который перестал быть нужен своей собственной особенности, — сказал Кислицын. — Он ходит, ест, работает, а внутри у него выключено.

Он посмотрел на часы.

— Майор, у меня десять минут. Спросите главное, а то вы всё ходите вокруг.

Астахов помолчал.

— Он говорит, что не чует смерть от внешней причины, — сказал он. — Только изнутри: болезнь, износ, отраву. И ещё он говорит, что чует намерение, когда к человеку идут.

— Верно.

— А от одного человека он не почуял ничего, — сказал Астахов. — Совсем. Ни болезни, ни намерения. Пусто. И через неделю этот человек погиб.

Кислицын очень медленно повернул к нему голову.

— Пусто, — повторил он.

— Пусто.

Фельдшер долго молчал.

— Я вам сейчас скажу вещь, которую слышал один раз в жизни, — сказал он наконец. — В сорок седьмом году, от одной старухи в Волоцке, из ваших, из Хранителей. Она была последняя в своей ветке и уже плохо соображала.

— Что она сказала?

— Она сказала, что есть смерти, которых нет в мире, — проговорил Кислицын. — Что мир всякую смерть заранее знает и по-своему объявляет: птица замолчит, собака заскулит, у кого-то заноет колено, вещун почует. А есть такие, про которые мир не знает ничего. Они приходят не отсюда, и поэтому их не слышно.

— И что она про них ещё говорила?

— Что таких на её памяти было три, — сказал фельдшер. — И что все три были в семьях, где смотрят.

Из ворот выехала машина скорой и коротко бибикнула.

Кислицын встал.

— Майор, — сказал он. — Я вам не советчик в этом, я больничный жилец, я боль снимаю. Но одно скажу: если ваш дворник чего-то не слышит — это не значит, что там ничего нет. Это значит, что там что-то, у чего нет звука.

Он пошёл к машине и обернулся.

— И к нему сходите ещё раз, — сказал он. — Не по делу. Ему шестьдесят, он один и он сорок лет молчал. Ему говорить надо.

В подвал на Тополиной Астахов спустился в тот же вечер.

Он искал недолго — он уже знал, как искать: не по имени, не по обличью, а по повадке.

«ВЕЩУН, он же чуяльщик, он же тот, кто раньше знает. Обличье: человек. Рождается человеком у людей, живёт человеком и умирает человеком. Не тварь, а человек с лишним. Признаки: чует близкий конец за три дня и до двух недель. Чует только тот конец, что идёт изнутри: хворь, износ, отраву, если она уже пошла. Внезапного не чует вовсе: ни падения, ни колеса, ни ножа. Повадка: не может молчать. Молчащий вещун живёт недолго и плохо; это не наказание, а устройство. Оттого ходит и говорит, и оттого его гонят. Особо: вещуна ошибочно считают виновником. Так было всегда и так будет. Приговор: БЕЗВРЕДЕН. Помогать по возможности.

Приписка. В роду с вещунами не работали ни разу, потому что их не найти: они сами прячутся, а кто не прячется, того к сорока годам либо забивают, либо запирают. Если встретишь — не спрашивай, откуда. Спроси, от кого тянет. Е. Астахов, 1994»

Астахов дочитал приписку и сидел, глядя на страницу.

Дед знал.

Дед написал это в девяносто четвёртом году — за три года до мировой, — и написал так, будто искал вещуна всю жизнь и не нашёл.

А вещун в это время мёл двор на Полевой, в четырёх километрах от дома на Тополиной, и ходил в милицию, и его били в девяносто первом.

Астахов закрыл книгу.

Утром он пошёл к Гурьеву и попросил освободить Литвина.

— Основания?

— Двое суток истекают в десять. Оснований для меры пресечения нет, потому что нет состава.

— А третий из списка?

— Жив, — сказал Астахов. — И я хочу, чтобы он таким остался.

Гурьев посмотрел на него.

— Ты во что-то влез, — сказал он. — Опять.

— Валерий Тимофеевич, я прошу три вещи. Первое: отпустить Литвина сегодня. Второе: дать мне неделю на Балашова Ефима Ефимовича — не как на потерпевшего, а как на объект.

— В смысле?

— В смысле проверить его окружение, — сказал Астахов. — Тихо, без него самого.

— Основание?

— Оперативная необходимость. Если хотите — я оформлю как проверку по сообщению о готовящемся преступлении. Заявление Литвина зарегистрировано,