Ночной провожатый - Александр Фрост

— Костя. — Астахов подвинул к себе распечатку. — Дай мне протоколы опроса участников группы. Все.

— Зачем?

— Описание Свирина.

Шмелёв дал.

Астахов разложил четыре листа в ряд и провёл пальцем по строчкам.

Сафина Маргарита: «Аркадий? Ну такой, невысокий, лет тридцать пять, светлый».

Курбатов Денис: «Высокий, худой, за сорок, тёмный, с бородкой».

Ерёмина Ольга: «Обычный мужчина, лет пятидесяти. Полный. Приятный такой».

Гулько Ратмир: «Средний. Сорок. Как все».

Шмелёв читал вместе с ним и постепенно переставал улыбаться.

— Они его видят по-разному, — сказал Астахов.

— Они его видят раз в неделю в темноте. Люди вообще не умеют описывать.

— Костя, тут разница в двадцать лет и в двух телосложениях. Марго с ним ведомость сверяет каждую тренировку.

Шмелёв взял листы и перечитал ещё раз.

— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим, у нас есть человек, которого никто не может нормально описать, которого не берёт камера, который пробил вырубку у родника, у которого коробка стаканчиков в багажнике и который вызывается провожать тех, кто остался один. Допустим. Это красиво. Это очень красиво, Мишань, но это не доказательство, потому что мотива нет. Зачем администратору бегового клуба убивать двух своих же участников?

Астахов молчал.

— Ну? — Шмелёв смотрел на него. — Вот тут ты обычно говоришь.

— Затем, что они начали видеть, — сказал Астахов.

— Видеть что?

Астахов посмотрел на напарника: на его мятый воротник, на крошки от булки на папке, на то, как он в третий раз за утро греет остывший кофе кипятильником, потому что чайник в отделе унесли в бухгалтерию.

Он подумал: сказать.

Он подумал: и потом что. Костя пойдёт с этим к Гурьеву — не со зла, а потому что честный. Или не пойдёт, и будет носить это в себе, и через месяц у него будут спрашивать, а он будет отвечать, и в его личном деле появится строчка. Или поверит — и тогда он станет вторым, кто знает, а всех, кто знал, судя по тетрадям, считают.

— Видеть то, чего им не следовало, — сказал Астахов. — Костя, у меня нет доказательства. У меня есть три несостыковки и ощущение.

— Ощущение к делу не подошьёшь.

— Знаю.

Шмелёв смотрел на него ещё секунду дольше, чем нужно.

— Мишань, — сказал он другим голосом. — У тебя что на шее?

Астахов поправил воротник.

— Веткой зацепил.

— Веткой, — повторил Шмелёв.

— Веткой.

— Ага, — сказал Шмелёв и отвернулся к монитору. — Ветка. Хорошо.

Он больше ничего не спросил, и это было хуже, чем если бы спросил.

В подвал на Тополиной он вернулся в тот же вечер, в девять, и просидел там до полуночи.

«Книга родов и обличий» открывалась тяжело, и страницы в ней шли не по алфавиту, а по какому-то своему порядку, понятному тому, кто её вёл. Астахов нашёл нужное на шестьдесят втором листе, и нашёл не потому, что искал по названию, а потому, что искал по признаку: «в отражении не держится».

«ПЕРЕСМЕШНИК, он же личинник. Обличье: чужое лицо, снятое с человека. Своего не имеет. Признаки: в памяти не держится — всякий, кто видел, опишет по-своему, и все опишут по-разному. В стекле, в воде и на карточке лицо расплывается. Голого железа не берёт, оттого ходит в рукавицах или в перчатках круглый год. Повадка: не кормится людьми. Кормится службой: приставлен — и исполняет, а сам не выбирает и не спорит. Берёт нитью: нить тонкая, светлая, тянется на десять шагов, и кто её примет, тому сначала захочется спать, а после он уснёт совсем. След от нити виден Хранителю и не виден лекарю. Особо: личина держится на чужом имени, покуда его так зовут. Назови по роду вслух — и личина сойдёт, и он станет виден всякому. Тогда бери железом. Приговор: ИСТРЕБЛЯТЬ. Помни, однако: истребив пересмешника, ты не тронул того, кто его приставил.»

Астахов переписал это в блокнот, слово в слово, и только потом заметил, что переписывает в тот же блокнот, где у него шли даты выемок и телефоны свидетелей, — и что это, если блокнот когда-нибудь попадёт в дело, объяснить будет нечем.

Он вырвал листы и переложил во внутренний карман.

Из деревянного ящика он взял три штуки — не гвозди, как ему сначала показалось: гранёные, тяжёлые, в ладонь длиной, с тупым хвостовиком, потемневшие от времени. На хвостовике каждого стояло клеймо: две буквы и знак.

Он взвесил одну на руке.

Обычное железо. Холодное.

В субботу тренировки не было: Гулько сидел в изоляторе временного содержания, группа висела в чате в состоянии тихой паники, и Марго Сафина написала: «ребят я в парк больше ни ногой».

Астахов приехал к пятому входу в двадцать три сорок, оставил машину за два квартала и вошёл в парк не через ворота, а через пролом в ограде у гаражей — тот самый, про который ему рассказал Пал Палыч.

Ночь была сухая и ясная, с той ранней осенней ясностью, когда видно звёзды даже над городом.

Он прошёл мимо танцплощадки, мимо строительного забора, отогнул профлист и оказался на стройке.

Здесь было тихо. Экскаватор стоял, задрав ковш. Вдоль будущей дорожки шла траншея, метра полтора глубиной, длинная, неогороженная — только два колышка с обрывком сигнальной ленты, и лента давно валялась в глине.

Астахов запомнил, где она.

Потом он поднял воротник и пошёл в рощу.

Тропа была та же, и город кончился на том же месте.

У родника было светлее, чем должно быть: вода в заводи чуть светилась — не отражённым светом, а собственным, и от неё поднимался слабый пар, хотя ночь была не холодная.

Старая липа лежала.

Не упала — легла: наклонённый ствол за неделю осел, корни с одной стороны вывернуло из земли, и в яме под корнями блестела вода.

Астахов подошёл и присел у заводи.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал он.

Он не чувствовал себя глупо. Это было хуже всего.

Вода дрогнула, и в ней проступило отражение: он сам, звёзды, и за плечом — старуха.

Теперь он её видел не только в воде. Она стояла в трёх шагах, у вывороченных корней, и была меньше, чем в первый раз, — как будто за неделю села, ссохлась. Волосы висели мокрой паклей. Лица почти