Ночной провожатый - Александр Фрост
Гурьев долго молчал.
— Ты мне сейчас что рассказываешь? — спросил он наконец. — Про плохое место?
— Я рассказываю про место, где обе жертвы бывали и куда наш подозреваемый как раз перестал ходить.
— Хорошо. — Гурьев хлопнул ладонью по столу. — Хорошо. Даю тебе до конца недели. Работай по роднику, по подрядчику, по этому вашему администратору — как его?
— Свирин.
— По Свирину. Но, Астахов. Если в понедельник у меня не будет ничего, я оформляю Гулько и передаю материал следствию. И это будет правильно, слышишь? Потому что за окном второй труп, а у меня из версий — только он.
Домой Астахов приехал в половине первого ночи.
Он жил на Восьмой Заводской, в панельной девятиэтажке, в квартире, где после апреля так и стояли нераспакованные коробки Настиных вещей: мать не смогла разбирать, а он не смог отдать.
В подъезде на площадке второго этажа курила в форточку соседка тётя Люба.
— Миш, ты живой?
— Живой.
— А выглядишь, как наш лифт. — Тётя Люба выбросила окурок. — Слушай, а правда, что в Заречном душегуб завёлся? У нас во дворе говорят.
— Тёть Люб, у вас во дворе в прошлом году говорили, что в Кедрина метро строят.
— И построят!
Он поднялся к себе, не включая большой свет, сварил кофе, сел на кухне и разложил перед собой распечатки.
Кадр с камеры. Резкая куртка, мутное лицо.
Он смотрел на него минут двадцать.
Потом достал из ящика связку ключей, которую отдали ему в апреле вместе с Настиной сумкой.
Ключей было четыре. Три он знал: от её квартиры, от почтового ящика, от подвала на Гагаринской, где она держала велосипед.
Четвёртый был чужой. Длинный, старого литья, с квадратной бородкой. К нему проволочкой была прикручена картонная бирка, и на бирке Настиным почерком, тем самым, с завитком на «д», было написано:
«У деда. За печью. Не в подвал — за печью».
Он вертел этот ключ в руках, наверное, в двадцатый раз с апреля.
Дом деда, Егора Кузьмича, стоял в Старой Слободе на Тополиной, 12, пустой уже два года. Астахов был там один раз — забрать документы. Никакой печи он в доме не помнил. Печь была во времянке.
Телефон дёрнулся.
Незнакомый номер. Час ночи.
Он ответил.
В трубке было тихо. Не молчание человека, который слушает, — а другая тишина, ватная, глубокая, будто на том конце был не город.
Потом там очень мягко произнесли:
— Вы напрасно смотрите.
И отключились.
Он вышел из дома в час двадцать, чтобы посмотреть, кто звонил из четвёртого подъезда, и это была ошибка.
Двор был пустой. Три фонаря, из них горел один. Машины под тентами. Качели.
Астахов дошёл до арки и остановился, потому что в арке было темно так, как в арке быть не должно: за ней горела улица, а темнота стояла плотная, до самого края, и не пускала свет внутрь.
В темноте что-то шевельнулось.
Он не увидел человека. Он увидел, как из темноты потянулась нить.
Тонкая, белёсая, светящаяся собственным нездоровым светом — она вытянулась от арки к нему, неспешно, как тянется паутина в безветрие, и в ту секунду, когда она коснулась воздуха у его лица, Астахову захотелось спать.
Не устать. Именно спать — так, что подкосились колени и мир накренился, и стало ясно и спокойно, что можно сесть здесь, на бордюр, и всё будет хорошо.
Нить пошла к горлу.
Астахов ударил себя ребром ладони по бедру, изо всей силы, по старому шву, где два года назад собирали кость. Боль прошила ногу и вышибла из головы вату.
Он рванулся назад и упал спиной на капот чьей-то «Нивы». Взвыла сигнализация — оглушительно, на весь двор, — и во втором подъезде тут же зажёгся свет, и кто-то заорал в форточку всё, что думает о владельце «Нивы».
Нить втянулась в темноту.
Темнота в арке исчезла — просто перестала быть, и стало видно улицу, светофор, витрину аптеки.
Астахов сидел на асфальте у колеса, держась за горло.
На шее, под пальцами, была тонкая, будто карандашом проведённая полоса.
Глава 4. За печью
Дом на Тополиной, 12 стоял последним на улице, за ним начинался овраг и дальше — гаражи.
Астахов приехал в шесть утра, не заезжая в отдел. На шее под воротником саднило.
Старая Слобода просыпалась рано: где-то уже топили, пахло дымом и мокрыми досками, лаяла собака за три двора. Калитка была на щеколде, замок он снял ещё два года назад, когда вывозил документы.
В доме было холодно и пахло старой бумагой.
Он прошёл по комнатам, включая свет там, где ещё горели лампочки. Кухня с газовой плитой. Комната деда с железной кроватью и приёмником. Вторая комната, где стояли книжные полки — обычные, с советскими собраниями сочинений и подшивками «Науки и жизни».
Печи не было. В доме было газовое отопление, котёл поставили в девяностых.
Астахов сел на скрипучий стул и оглядел вторую комнату ещё раз.
Полки, полки, окно, полки. Между двумя стеллажами — простенок, оклеенный обоями, шириной метра полтора. Ничего.
Он встал и приложил ладонь к простенку.
Обои были наклеены прямо на побелку, а побелка — на кирпич. Астахов постучал. Звук был глухой у пола и чуть выше — и вдруг, на уровне груди, изменился.
Он отодвинул левый стеллаж, ободрав руку, и увидел то, что видно только если отодвинуть: вертикальный шов в обоях, ровный, аккуратный, и в нём — щель шириной с монету.
Дверца была там же, где ей и полагалось быть, если бы кто-то сто лет назад заложил печь и оставил её чело.
Астахов вставил ключ из Настиной связки.
Ключ вошёл до половины и встал.
Он подождал, повернул чуть-чуть влево, потом надавил — и замок пошёл, тяжело, с тем звуком, с каким проворачивается механизм, который делали, когда железо ещё берегли.
За дверцей была не печь.
Была лестница вниз, кирпичная, узкая, и снизу тянуло сухим холодом.
Подвал под домом на Тополиной, 12 был больше самого дома.
Астахов понял это, когда прошёл по нему двадцать