Капля крови на бусине дзи - Элла Чак

– Детское воображение и больше ничего. – Я прикинулась рациональной и тоже чуточку взрослее, чем он помнил.

– Знаешь, я хотел сказать, что верю.

– Во что?

– В то, что ты видела искры над чаем, что листья тебе что-то говорят, и в то, что артефакты с неба… Отец не просто нашел их в земле. Кто-то послал их, кто-то хотел таким способом помочь.

– Ну… артефакты помогли отцу.

– Нет, – речь Юншэна стала быстрее, – не ему, а тебе.

– Мне?

– Да, Шэнь, тебе. Я все больше думаю о дарах. В последнее время они не выходят у меня из головы. Случайно попался свиток в университете. Он лежал на одной из парт. Я взял его и хотел отнести в библиотеку, а пока шел, прочитал первые строки. Ну и… не смог его вернуть. Забрал в общежитие и выучил от корки до корки.

– Свиток? Про что?

– Он был о демонах, и там было про гуань дао.

– Но… чайное семечко, меч и бусина… брат, для чего эти артефакты нужны именно мне? Я не знаю никаких демонов! – теперь отшутиться пробовала я.

– Сама сказала, что они – улики. Значит, ты поймешь, мэймэй[14].

– Ты станешь полицейским, а не я! Вот сам и понимай, гэгэ!

– Я… пытаюсь… разгадать слова на бусине.

Сверчки храма запрыгали против часовой стрелки, из-за чего у меня закружилась голова. Странные вещи творились со мной в стенах этого храма. Так было всегда, но я всегда возвращалась, чтобы увидеть Гуань Юя и попросить у него защиты для Юншэна и Лян Фана.

Мы с Юншэном обернулись.

Иглы длиной по десять цуней[15] торчали из головы монаха своеобразной короной или лучами. Длинные и плотные, острые на концах. Я читала о нанесении раскаленным металлом круглых шрамов. Когда монах достигает особого статуса очищения сердца, у него бывает пять или шесть шрамов. Десятью настоящими, а не поддельными шрамами обладает человек пять на всю страну. У монаха, который не шел, а словно плыл к нам по полу – бесшумно и не производя никаких заметных движений ногами, на голове остались не только шрамы, но и тот самый металл, которым они наносятся.

Монах был седым и старым. На поясе его терракотовой кашаи[16] с длинными рукавами висел бурдюк, похожий на высушенный желудок быка или лошади. От напитка или от служителя храма повсюду распространялся аромат горького меда.

Пики на его голове походили на топорщащуюся шкуру дикобраза.

– «Слово», – произнес монах, глядя на Гуань Юя, а не на нас с братом – нарушителей тишины. – Вовремя разгаданное или сказанное слово призовет и тех, и других. И богов, и демонов. Но услышат они только истинный зов сердца. Вот тогда, – мы удостоились ледяного взгляда из-под испещренных морщинами кратеров-век монаха, – они явятся к вам.

На плечо монаха прыгнул крупный, увесистый красный сверчок, размером с кулак. Таких огромных я не видела даже на рынках, где торговали боевыми жуками. Насекомое водило длинными усами, уставившись на меня глазищами, и мне показалось, улыбнулось ртом… ну или чем там «улыбаются» сверчки.

– Боги и демоны давно среди нас. Они служат тем, кто призвал их, и не могут навредить своему хозяину. Ты, – ткнул монах пальцем в Юншэна, – должен быть сильным, а ты, – получила тычок и я, да такой, что пошатнулась, хотя прикосновения не было, только жест, – еще сильнее.

– П-простите, что мы шумели, – извинилась я с глубоким поклоном, – нам очень стыдно. Мы уходим.

Не поднимая глаз, я пятилась к выходу, но не Юншэн.

– Среди нас? Демоны и боги? – услышала я голос брата. – Вы точно знаете?

– Ты знаешь лучше меня. – Затем он произнес имя брата, словно разделил его на две половинки: – Юн. Шэн. Береги время, не трать его зря.

– Брат, нам пора! Пожалуйста, идем! – позвала я Юншэна. – Уже поздно!

Сверчок с плеча монаха опустился на передние лапки, враждебно застрекотал и прыгнул. В полете крылья сверчка достигли длины моих ладоней. Взвизгнув, я побежала по бесконечной тени статуй Гуань Юя и Му Синь, отбрасываемой светом луны, и Юншэн выбежал следом за мной.

Врата храма за нами захлопнулись, пока мы переваривали случившееся. Никогда прежде между мной и братом не случались подобные разговоры.

– Не слишком ли?! – Я старалась отдышаться, вспоминая монаха, сверчка, стрекот, тени, статуи и произнесенные вслух слова Юншэна о демонах.

– Согласен! Уже слишком! – Он озирался по сторонам, размышляя так же, как и я: почему храм с улицы такой крошечный, а внутри безмерно огромный и как внутри поместились статуи высотой два чжана[17]?

– Юншэн… – я заметила, как брат снова закрылся, снова стал грустным, и улыбка его сменилась тоской, – мы… увидимся на твоем выпускном? В день вручения дипломов?

– Да, – кивнул он. – Обязательно увидимся, Шэнь.

– Хорошо. Тогда делай то, что велел монах. Будь сильным, гэгэ.

– А ты будь еще сильнее, мэймэй.

Я поклонилась ему, и он ответил тем же.

Пускай у нас было не принято обниматься, держаться за руки и произносить слово «люблю», пусть это было неподобающе, но в тот момент чувства так разрывали мне душу, что я хотела обнять брата, предчувствуя, что больше не увижу его.

Живым.

Я не сказала ему, что горжусь, что люблю его. И в итоге диплом Чжан Юншэна вручили моему отцу. Тот принял документ подобающе стойко, а после похорон заказал такой же и сжег его, отправляя Юншэну в иной мир.

Много раз думая про монаха, велевшего нам с Юншэном быть сильными, я возвращалась в храм Красного сверчка, но ни разу не встретила там старика с шипастой головой, и даже красные сверчки пропали.

Я ненавидела храм, Гуань Юя, который не защитил моего брата, и монаха, о чем-то знавшего, но не сделавшего ничего.

Моя семья превратилась в прах в одно мгновение. Завистники распускали слухи про отца, который хорошо зарабатывал на Алой мантии, благодаря чему вырвался из нищеты, а все вокруг судачили, мол, сам бог удачи Хотей след в след ступает за родом Чжоу и осыпает благостями из своего мешка!

Но где же был Хотей, где была удача, когда за год от семьи Чжоу осталась только я? Я похоронила брата, развеяла по ветру мать (отец разрешил поехать на церемонию, потому что проезд для тех, кто отказался от традиционных могил, был бесплатным), потеряла отца.

Со дня смерти брата он не склеил ни одного бамбукового зонтика, не вырезал из камня ни одного зеркального иероглифа, не собрал из тонких колец ни одного фонарика и не выковал из металла ни одного гуань дао, пытаясь повторить в своей кузнице изысканность и величие божественного оружия.

Первая его драгоценность покоилась в стеклянном саркофаге, а вторая – единственный сын – в деревянном лакированном гробу.

Чайную плантацию отец тоже забросил, а вскоре и вовсе возненавидел.

Я ухаживала за растениями, пока одним днем отец не вышел