Охотник на маньяков. Том 1 - Петр Алмазный

— Нещадов, — негромко произнёс я, пробуя фамилию на вкус.

Она подходила идеально. Теперь она обретала смысл. Потому что щадить этих ублюдков я точно не собирался. Я буду жить жизнью Ивана, работать в газете, делать фотографии и репортажи. Я попытаюсь восстановить семью, стать хорошим мужем и отцом. Это будет настоящая жизнь. И в то же время это будет моё прикрытие, ширма.

Я стану тем, кто очистит эту землю от скверны. Я не умею убивать людей. Придётся научиться. Тем более что как раз людей убивать мне будет и не нужно. Потому что те, кто содержатся в моём списке — это не люди.

Я выругал себя за то, что не догадался обо всём этом раньше. А ещё называл дураком прежнего хозяина тела…

Прикрыв глаза, я спешно вызвал из памяти своё внутреннее досье. Память сработала безупречно. Так, Крым, лето восемьдесят пятого. Скоро сюда, в Ялту, приедет «отдыхать» Пономаренко. Тот самый душитель, который в моей реальности оставил за собой след из семи трупов, прежде чем его взяли в Харькове — в 87-м, через два года. На нём уже есть как минимум одна жертва. Но здесь он просто курортник с путёвкой. Он сам едет сюда ко мне.

На этот раз никаких экспромтов, как тогда на мосту. Я подготовлюсь. Я составлю план и всё сделаю чисто. У ублюдка не будет ни единого шанса дожить до конца своего отпуска.

* * *

Размышления о грядущей ликвидации прервал телефонный звонок. Я вздрогнул от неожиданности и снял трубку. Мысленно я всё ещё охотился на маньяка Пономаренко.

— Алло, это зоопарк? — спросил из трубки густой, весёлый голос с хрипотцой.

— Нет, вы ошиблись, — ответил я, уже понимая, что последует дальше.

— А почему тогда обезьяна у телефона? — трубка взорвалась раскатистым хохотом. — Ванёк, ты чего там, проявителя нанюхался? Друзей не узнаёшь?

Слышимость была отличной, но я никак не мог сообразить, кто на другом конце провода. Образы в голове перепутывались, точно старые негативы. Я понимал, что должен знать этого человека, но нужная «папка» в памяти Нещадова открывалась со скрипом.

— Плохо слышно! — крикнул я, выигрывая время. — Алло! Кто это?

— Это Боря! — отозвался собеседник. — Нормально вроде слышно… Всё хорошо у тебя? Ты помнишь про сегодня? Что вечером мы едем к Старому?

Информация о собеседнике, наконец, «загрузилась». Боря Мельник. Толстый, шумный и жизнерадостный. Его я вспомнил, но уже обозначились новые загадки. Кто такой Старый? И зачем мы к нему едем?

— Помню, конечно, — ответил я тем не менее. — Во сколько, уже решили?

— Я в полседьмого к тебе зайду, будь готов.

— Всегда готов, — машинально ответил я пионерским лозунгом.

— Ну вот, это уже нормальный ответ! — Боря удовлетворённо хмыкнул. — Давай, трудись, ударник объектива.

Вечером я ждал его в своей квартирке. В комнате было душно, пахло нагретым за день линолеумом и чем-то подгорелым из кухни. Оттуда же слышались голоса соседей.

В назначенное время дверь в коридоре грохнула, послышались тяжёлые шаги. Ко мне без стука ввалился широкий парень с веснушчатым лицом и причёской «ёжик». Боря был именно таким, каким его рисовала память Нещадова: энергия из него так и брызгала, заполняя всё пространство тесной комнаты. В руках он держал объёмистую сумку, от которой пахло маринованным луком, уксусом и специями.

— Чего уставился? — усмехнулся он и так сжал мне руку, что я едва не сморщился. — Готов? Гляди, какое мясо взял! Свежак, утром ещё хрюкало. Еле вынес, строго сейчас стало. И по батиному рецепту замариновал, царство ему небесное. Шашлык будет — пальчики оближешь!

Под его неумолчную болтовню мы вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая симферопольские крыши в мягкий оранжевый цвет. Я посмотрел на своего попутчика — он тащил несколько килограммов мяса, а я шёл с пустыми руками. Быть нахлебником я не привык.

— Погоди, Боря. Давай в магазин зайдём, я тоже что-нибудь возьму к общему столу, — сказал я, сворачивая к угловому гастроному.

— Да брось ты, Ваня! Чего там брать? Мяско-то дармовое, премия от завскладом за ударный труд.

Он подмигнул и заулыбался во всю ширину своего веснушчатого лица. Я вспомнил, что Боря работает грузчиком на хладокомбинате. Всё стало понятно.

Я всё равно заставил его зайти со мной в магазин. Походив среди полок с пирамидами из консервных банок с «Завтраком туриста» и морской капустой, я взял буханку свежего хлеба, три плавленых сырка «Дружба» и тяжёлую трёхлитровую банку берёзового сока. Расплатился, а дальше у меня возникло затруднение. Пакеты вместе с продуктами здесь не давали.

— Ты чего, Ваня? — посмотрел на меня друг Борис. — Сложить некуда?

Он выудил из кармана спутанный ком тонких верёвок. Встряхнул, превращая его в авоську.

— Держи.

Точно, подумал я. Авоську здесь всегда носят с собой, на всякий случай. Надо это запомнить.

Держа в руках сумку и авоську, мы пошли на остановку ждать троллейбуса до Марьино. Вечерний город жил своей неспешной жизнью. Мимо тарахтели переполненные «пазики», по тротуарам проходили люди. Я поймал себя на том, что мысленно называю их «местными». Привыкнуть, что теперь я один из них, пока не получалось.

Борис, он же Толстый, между тем всё что-то говорил и говорил. Из потока слов я выудил немного информации. Выздоровел некий Эдик, завтра ему снимают гипс, и по этому случаю он «проставляется» нам, своим друзьям. Поэтому спиртное — не наша забота. А у Виктора родня как раз поуезжала, дом пустой, так что гульнём по-человечески. Виктор и Старый это, видимо, был один и тот же человек.

«Ладно, на месте разберусь», — решил я.

— Слышь, Ваня, у нас на комбинате теперь строго стало, — заговорил Боря, когда мы устроились на задней площадке подошедшего троллейбуса. — Борьба с пьянством, мать его… Постановление вышло, теперь за версту учуют — пиши пропало. Конторские по утрам у ворот стоят, как овчарки, сумки проверяют. Собрания чуть не каждый день: трезвость, мол, норма жизни, а пьянству — бой.

Он громко хохотнул, перехватывая сумку поудобнее.

— Так наши что придумали! — продолжал он. — Алексеич, «бугор» наш, приспособился. Берёт грелку, заливает туда «беленькую», обматывает вокруг пуза под рубахой. Идёт через проходную — пузо колесом, рожа кирпичом. Охранник его хлопает: «Что, бригадир, поправился на казённых харчах?». А тот только щурится. А в цеху уже — раз, и крантик открыли. Картина маслом! Жить, как говорится, хорошо.

Боря продолжал болтать, а я смотрел в окно на проплывающие мимо домики района Марьино. Троллейбус гудел, катясь по асфальту