Охотник на маньяков. Том 1 - Петр Алмазный

Вот те раз, в Кишинёве, значит. На секунду я замер.

— Она к сестре в гости поехала, к тётке моей, — нашёлся я, не моргнув глазом. — И там слегла, в больницу попала. С почками у неё проблемы.

Пахом отложил в сторону свой фотоаппарат, ничего не сказал. Поверил он или нет — бог его знает, но развивать тему не стал.

— Ладно, мать — это серьёзно, — буркнул он, убирая устройство в кофр. — Но ты учти, Нещадов. То, что ты в Москву повадился, с центральными изданиями сотрудничаешь, это понятно. Гонорары московские, да и самолюбие потешить. Ну так это всё разовое — сегодня есть, завтра нет. А здесь у нас стабильное для тебя место. Это если не допрыгаешься и на полставки тебя не переведут. И люди здесь тоже небедные живут, — добавил он. — Если работу делать по совести, обиженным не останешься.

Ага, вот оно что, понял я. Значит, прежний Нещадов не просто щёлкал затвором в Крыму, а имел амбиции и подрабатывал в столице. Это была полезная новость.

— Говорю, я к матери ездил, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — О таком я бы врать не стал.

Пахом нехотя кивнул, признавая мою правоту. Но спускать мне «прогул» нужной съёмки он, как оказалось, не собирался.

— Ладно, проехали. Садись-ка за архив, — он указал на пыльную стопку картонных коробок в углу. — Тут из главного отдела запрос пришёл: нужны негативы по ударникам сельского хозяйства за последние три года. А там всё перепутано, описи нет, чёрт ногу сломит. Ты давай перебери и систематизируй по районам. До обеда чтобы опись была у меня на столе.

Это было мелкое, нудное наказание — перебирать десятки полосок плёнки, вглядываться в крошечные лица передовиков через лупу. Но деваться было некуда.

— Сделаю, Ефим Петрович, — сказал я. — А вы пока передохните. Вы всегда так душой болеете за работу, что на вас лица нет от этих хлопот.

Мой начальник нахмурился. В сказанном мной он угадывал иронию, но по форме было не придраться: его и похвалили за усердие, и посочувствовали.

Я сел за стол, включил настольную лампу и принялся за работу.

Сам Пахом посидел на своём месте с полчаса, листая какой-то импортный фотожурнал. Потом спрятал его в ящик стола, тяжело поднялся и куда-то умотал.

Я на этого одутловатого субъекта не обижался. Хотя понимал, что крови мне он может попортить изрядно. Он, похоже, завидовал своему подчинённому Нещадову. Пахомова раздражала молодость Ивана, его энергия и талант. А сейчас он даже и помыслить не мог, что вместо прежнего Нещадова имеет дело с человеком, который старше его по опыту на целую жизнь.

* * *

Трудовая повинность тянулась до самого обеденного перерыва. Прервалась она только один раз, но приятно — позвали получать зарплату. И точно, пятое же число. Это было кстати: найденная в шифоньере пачка пятирублёвок после поездки в Тульскую область и обратно изрядно поредела. А деньги были нужны.

В кассе мне выдали сто тринадцать рублей и жменю медяков. Зарплата минус аванс плюс гонорарные. Нещадов получал сто тридцать рублей в месяц, вместе гонорарами за опубликованные в газете снимки добегало до ста восьмидесяти. Это в хорошие месяцы.

Без пяти час в кабинет заглянул Паша.

— Идём в столовку?

Я выключил лампу, и мы зашлёпали подошвами по лестнице, направляясь на улицу.

Народу в столовой, что располагалась на боковой улице недалеко от центра, было уже полно. В зале стоял людской гомон и лязг алюминиевых вилок о тарелки. От раздачи влажно пахло тефтелями и подливой. Мы с Пашей отстояли очередь и стали пробираться между столами, придерживая подносы. Свободные места маячили где-то в самом конце зала.

— Опа, гляди, Степанов, — Паша чуть качнул головой, указывая на столик у стены.

Я увидел знакомую румяную физиономию с оттопыренными ушами. Степанов сидел в расстёгнутом сером кителе, под которым виднелась голубая форменная рубашка. Рядом на вешалке висела его фуражка. Милиционер сидел в компании каких-то парней и что-то громко вещал, бодро махая руками. Заметив нас, он тут же приосанился. Его голос набрал силу, перекрывая общий шум зала.

— О, глядите-ка, газетные комсомольцы пожаловали! — Степанов осклабился, обнажая крупные зубы. — Что, Ваня, кефирчиком балуешься? — Он указал на мой поднос. — Небось, яблочки совхозные уже в дело пустили? Ты это, осторожнее. Кефир сверху яблок — желудок-то не железный, может и взбунтоваться. Смотри, добежать не успеешь, прямо в редакции беда случится!

Его компания дружно загоготала, оценив «юмор» представителя власти. Я молча ставил поднос на свободный стол. Внутри росло недоумение. Взрослый мужик, при должности, а подколки на уровне детского садика. Что он вообще хочет? Зачем это нелепое выступление?

Но Степанов явно не собирался останавливаться. Он продолжал что-то болтать, теперь уже вполголоса, картинно вытягивая шею и поправляя воротник. При этом он постоянно косил глазом куда-то вправо.

Я проследил за его взглядом. Буквально через два столика сидела компания девушек. Одну из них я узнал: она была из наших, я мельком видел её в редакции. Высокая блондинка с собранной в длинный хвост причёской и капризно поджатыми губами. Она ковыряла вилкой в тарелке, делая вид, что весь этот балаган её совершенно не касается, но спину держала подчёркнуто прямо.

Так вот оно что. Старая как мир история: шерше ля фам, ищите женщину. Оказывается, этот павлин в погонах не просто так тут горло дерёт. Он хвост распускает. Всё это токование было предназначено исключительно для неё, этой блондинки. Степанов, пользуясь своим положением, пытался самоутвердиться, выставляя меня, то есть Ивана Нещадова, посмешищем на глазах у женщины.

Я невольно усмехнулся, подвигая к себе тарелку с тефтелей и макаронами. Если бы он знал, насколько мне безразличны и его выходки, и эта блондинка, и все их местечковые интриги. Хотя играть роль жертвы в этом спектакле я тоже не собирался.

Но при чём тут всё-таки фотограф Нещадов?

И тут я почувствовал жжение в затылке — и получил ответ. Это включилась память Ивана, неожиданно и мощно. Я замер, ошеломлённый полетевшими на меня фрагментами информации. Поведение Степанова стало мне понятно.

И, увы, не только оно.

Степанов продолжал бросать в нашу сторону какие-то злые, хамоватые шуточки. Паша вяло отгавкивался. Но я этих двоих почти не слышал. В голове, точно проявленный снимок, чётко обозначилось имя.

Маргарита Щукина. Она же — Марго.

Ей было двадцать восемь, она работала в нашей же газете. И именно из-за