Магия рун - Алекс Рудин

— Чем это вы его? — с любопытством спросил он.

— Заклинанием, разумеется, — устало усмехнулся я. — Дело сделано, теперь можно вызвать сюда представителей власти.

— Здорово получилось! — с восторгом сказал Ковшин. — Ещё веселее, чем с графом Мясоедовым. Тот просто превратился в пепел, и всё. А тут настоящая скульптура.

Артист осторожно ткнул пальцем в макушку Силантьева.

Целитель так и обледенел, сидя на корточках с полуоткрытым ртом, и в самом деле напоминал причудливую статую, которую создал талантливый, но не вполне трезвый скульптор.

— А что он натворил? — с любопытством спросил Спиридон.

— Я предполагаю, что это он распространил по Столице рунную магию, — сказал я, поднимаясь с тротуара и отряхивая костюм. — Правда, доказательств у меня пока нет, только подозрения.

Интересно, а что Имперский суд сделает со мной, если доказательства вины Силантьева так и не отыщутся? Насколько я знаю, закон не одобряет, когда человека замораживают без его согласия.

Ковшин как будто угадал мои мысли.

— Если вы ошиблись, господин Зотов вас прикроет, — сказал он. — Зато какое весёлое приключение вышло.

— Весёлое, — согласился я. — Надо бы занести господина Силантьева в дом, пока здесь не собрались любопытные.

Я ухватил целителя подмышки и попытался приподнять, но у меня ничего не вышло. Силантьев и сам по себе был довольно тучным мужчиной, а теперь его покрывала корка магического льда, и она тоже весила немало.

Кроме того, вы пробовали поднять человека, который сидит на корточках? Это, мягко говоря, неудобно.

— Взгляните, Савва Ипполитович! — неожиданно раздался за моей спиной дребезжащий старческий голос. — Вот вам прекрасный образец современного искусства, которое вы совершенно не цените! Посмотрите, какую выразительную позу выбрал скульптор.

— Что же в ней выразительного, Пётр Андреевич? — недовольно возразил другой голос. — Просто человек сидит на карачках, и всё. Срамота! Хорошо, хоть не голый.

Этот голос был низким и густым, к нему примешивалась одышка. Звучал он веско и неторопливо, чувствовалось, что его обладатель привык говорить на публику.

Я обернулся и увидел, что к нам незаметно подошли два старика. Один из них был сухонький, но крепкий, на его подвижном лице насмешливо блестели умные глаза. Он опирался на трость из чёрного дерева с посеребрённым набалдашником.

Второй оказался тучным, к тому же он страдал одышкой и недовольно топорщил роскошные седые усы.

Одеты они были как для прогулки.

Сухонький старичок ловко постучал концом трости по макушке Силантьева. Раздался глухой стук.

— Красота! — весело заключил старичок.

Затем снял широкополую клеёнчатую шляпу и вежливо поклонился нам с Ковшиным:

— Разрешите представиться, Пётр Андреевич Толстой. Искусствовед и большой ценитель современной скульптуры. А это мой друг, Савва Ипполитович Морозов. В искусстве он совершенно не разбирается, зато неприлично богат и любит устраивать выставки, на которых угощает всех игристым.

— Так уж и не разбираюсь? — недовольно возразил Морозов. — Конечно, я не тащу в свою коллекцию всякий хлам, зато моё собрание дорожает год от года. А это, знаете ли, верная примета хороших вещей.

— Абсолютно не разбираетесь, — довольным голосом подтвердил Толстой. — Работы старых мастеров высоко ценятся, тут я с вами не спорю. Но они выглядят скучно. Все эти величественные позы, неживые лица… А взгляните на эту скульптуру! Видите, в какой позе застыл человек? А какая сложная гамма эмоций отражается на его лице? Тут вам и удивление, и несмелая радость, и зарождающийся ужас.

Нужно отдать должное господину Толстому, выражение лица Силантьева он описал абсолютно верно. Понятно, целитель не ожидал, что я заморожу его заклинанием.

— Поверьте моему слову, современные авторы с каждым годом будут набирать популярность, — уверенно кивнул Пётр Андреевич. — Публика любит смелость и новизну.

Он повернулся к нам и требовательно заглянул мне в лицо.

— Это ваша статуя?

Ковшин ехидно усмехнулся, ожидая, как я буду выкручиваться.

— Моя, — признал я, не вдаваясь в подробности.

Я надеялся, что любопытные старички пройдут мимо, но не тут-то было.

— Очень выразительная работа, юноша, — снисходительно похвалил меня Толстой. — Как ваше имя?

— Э… Николай Чердынцев, — назвал я первую фамилию, которая пришла мне в голову.

— У вас настоящий талант, господин Чердынцев, — улыбнулся пожилой искусствовед. — Верьте мне, я вижу это с первого взгляда. Когда-нибудь вы непременно прославитесь.

Он покосился на Ковшина и удивлённо подняли брови:

— А вас я знаю! Вы артист Старого Театра, я не ошибся?

— Спиридон Ковшин, — церемонно поклонился оборотень.

— Я бывал на ваших спектаклях, — кивнул Толстой. — Играете вы великолепно, тут нужно отдать вам должное. А вот репертуар театра никуда не годится.

— Почему? — удивился Ковшин. — Вам не нравятся наши пьесы?

— В том-то и дело, что нравятся, — снисходительно объяснил Толстой. — Магия, приключения, загадочные преступления… И этот ваш господин Тайновидец, который способен разгадать любую загадку. Это всё очень весело, но совершенно оторвано от реальности. Согласитесь, в жизни так не бывает, не правда ли?

— Эмм… — растерялся Ковшин.

Старичок принял это за выражение согласия и вдохновенно продолжил:

— Театр должен отражать настоящую жизнь, а в жизни всегда есть драма, трагедия! Не бывает так, чтобы герой всё время побеждал. Он должен страдать, тогда зрители вам поверят.

— Но у нас на каждом спектакле полные сборы, — возразил Спиридон.

— Это ни о чём не говорит, — отмахнулся Толстой. — Впрочем, я не собирался вас критиковать. Но посудите сами, что за идея в ваших пьесах? Просто доверься магии, и всё будет хорошо. Откуда такое легкомыслие? Герою надлежит биться за каждый прожитый день, тогда ему будут сочувствовать. А ещё он непременно должен пережить серьёзную потерю. Может быть, ему даже стоит умереть? И тогда к нему придёт настоящая слава.

Искусствовед увлёкся беседой с Ковшиным и совершенно позабыл обо мне. Так что я от души наслаждался их разговором.

Но продолжалось это недолго. Савве Ипполитовичу наскучило молчать, и он недовольно сказал:

— Пётр Андреевич, бросьте вы ваши лекции! Нас ждут в «Медведе», обед уже готов.

— Да-да, — живо кивнул Толстой. — Но я не позволю вам уйти, пока вы не приобретёте эту чудесную статую для своей коллекции. Вы не пожалеете об этом, обещаю. А молодой талант получит необходимую уверенность и деньги,