Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

Между ними остался вентиляционный грибок, покрашенный в зеленый цвет.

Николь вышла на крыльцо в спортивной кофте и с полотенцем на плече.

— Прилетел наконец-то, — сказала она.

— Привет.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Ты похудел на пару фунтов и опять не выспался. Иди мойся. Ужин через двадцать минут.

Мы ужинали на кухне. Она сделала бифштекс, картошку и салат из огурцов. Еще на столе стояла бутылка пива, одна, вторую она бы мне не дала.

Первые минут десять я рассказывал про поездку в Чикаго. Николь слушала, подперев подбородок, в одном месте засмеялась, когда я рассказал про плащ.

Затем положила вилку.

— Теперь моя очередь, — сказала она. — Слушай спокойно и не вскакивай.

Я поставил бутылку.

— В ночь на воскресенье, — сказала она. — Около трех сорока утра. Я спала. Брут поднял лай из кухни, потом рванул к двери. Затем к нему присоединилась Кассия. Они обнаружили чужого. Ты знаешь разницу.

— И что это и вправду были чужие?

— Слушай внимательно. Я их выпустила и вышла следом. Они убежали к юго-восточному углу участка, за траншею, к границе. Я шла за ними с фонарем и с «Магнумом» в руке.

— Ты вышла одна, когда здесь было еще темно.

— А почему нет? — спокойно спросила Николь. — Я работаю в Секретной службе и умею ходить по своему участку ночью. Не перебивай.

Я замолчал.

— Они добежали до ограды и остановились. Дальше не пошли, стояли и рычали в сторону леса, ждали команды. Я стояла там минут пять и слушала. Потом со стороны просеки завелась машина. Не рядом, а далеко, я думаю, на старом лесовозном отводе, это четверть мили от нас. Завелась и вскоре удалилась в сторону дороги.

— Ты ее видела?

— Не видела, только слышала. Восьмицилиндровый двигатель, явно не грузовик.

— Понятно, что было потом?

— Я вернулась в дом, дождалась рассвета и в шесть утра пошла посмотреть уже при свете.

Она встала, взяла с подоконника бумажный пакет и положила передо мной.

— Не трогай руками, я брала его пинцетом.

В пакете лежал окурок.

Сигарета без фильтра, докурена до трех четвертей дюйма, кончик смят пальцами, а не притушен о землю. Бумага у мундштучного конца характерно сплющена, видно, что человек держал сигарету плотно.

— Марка? — спросил я.

— Не наша, — сказала Николь. — Я такую видела один раз, в Германии. Восточноевропейская, из тех, что везут из Европы блоками. У нас в свободной продаже такого нет.

Я смотрел на пакет и молчал.

— И еще кое-что, — сказала она. — Пойдем, покажу, пока не стемнело.

Мы вышли из дома к юго-восточной границе, за яблоню, к самой ограде.

На этой стороне она совсем простая. Три ряда проволоки на кедровых столбах, скорее обозначение границы, чем препятствие. За ней сразу лес.

Николь присела и посветила фонарем вдоль земли.

— Смотри сюда.

За оградой, в шести футах, за кустом кизила, трава была сильно примята. Пятно примерно два на три фута.

Даже не просто смята, а вытоптана. Человек тут долго стоял и переминался с ноги на ногу.

Рядом, в мягкой земле у корней, отпечатались два следа.

Я лег на живот и посмотрел на них вплотную. Подошва формованная, крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, глубокие канавки, по краю сплошной бортик. На пятке отдельный блок с косым скосом.

Тот самый рисунок.

Я лежал на земле своего собственного участка и смотрел на след. Точно такой же в последний раз я видел в техническом проходе за камерой Кастелло в федеральной тюрьме Марион, в шестистах милях отсюда.

— Ты знаешь этот рисунок, — сказала Николь.

— Да уж, — сказал я. — Ты уже мерила его?

— Мерила и залила гипсом, — сказала Николь. — Слепок в гараже, на верстаке. Я подумала, что тебе понадобится.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Что еще ты сделала?

— Поставила третий датчик, на юго-восточном секторе, — сказала она. — И перенесла второй ближе к просеке. Заказала прожектор на угол сарая с реле на движение, поставят на той неделе. Взяла отпуск на понедельник, чтобы принять работу.

Она посмотрела на лес.

— Итан, бункер закончен. Дверь поставили в среду, четверть дюйма стали, засов изнутри. Вентиляция с фильтром работает. Воды я занесла на двенадцать дней, консервов на две недели, аптечка, приемник, фонари и запасные батареи.

— Николь…

— Не надо, — сказала она. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Что я перестраховываюсь и что это очень дорого. Так вот, слушай.

Она повернулась ко мне.

— Он стоял вот тут, за кустом, в три часа ночи, в четырехстах футах от нашей спальни и смотрел на дом. Он приезжал смотреть. А так делают на стадии планирования перед операцией.

Мы постояли молча.

Над лесом уже темнело, от воды в низине потянуло сыростью. Брут ходил вдоль ограды, опустив нос, время от времени останавливался на том же месте.

— Дэйва я предупредила, — сказала Николь. — Он приезжал во вторник, посмотрел и согласился с оценкой. Больше никому не говорила.

— Правильно.

Мы постояли еще и вернулись к дому. Больше на эту тему мы не разговаривали.

* * *

К Томпсону я вошел с докладом на следующее утро.

Пепельница стояла на прежнем месте, вымытая, в центре стола, как реликвия. Леденцов на столе не оказалось вовсе, зато лежала пачка жевательной резинки и стояла кружка с травяным настоем, судя по запаху,.

— Живой приехал и никого не убил и не ранил, — сказал Томпсон, не поднимая головы. — Странно… Ладно, садись.

Я сел и положил папку перед ним.

— Доклад по чикагскому делу. Двадцать две страницы.

— А что так мало? — Он взвесил папку в руке. — Ты в прошлый раз обещал тридцать.

— Дело закончилось быстрее, чем я думал.

— Они там все до сих пор в шоке, — сказал Томпсон и наконец посмотрел на меня. — Мне звонил Ленахан. В среду вечером, домой.

— И что сказал?

— Сказал буквально следующее. — Томпсон потер переносицу. — Что его сорок лучших агентов на дюжине машин сбились с ног, преследуя этого хитрого сукина сына в центре города и он