Картина смерти - Татьяна Юрьевна Ван
– Вот в каком городе нужно учиться на архитектора, – вздохнула Женя, проходя под аркой высотой в несколько этажей. – Тут обязательно проснется любовь к этой профессии.
– Студенты-архитекторы с тобой бы поспорили. Уверена, исторические здания их не вдохновляют, ведь они не могут создать нечто подобное. Сейчас в моде совсем другие дома.
Женя будто бы не слышала, что ей говорила кузина. Она, забыв обо всех переживаниях, вдруг по-настоящему ощутила безумную энергию Петербурга, его монументальных зданий, узких дорог и высокого неба над головой. Женя озиралась по сторонам, вдыхала влажный воздух, смотрела на мчащиеся по непривычно светлому небу стремглав облака и думала о том, как же повезло тем, кто изначально родился в этом будто бы мистическом городе. Ведь, чтобы жить здесь, коренным петербуржцам не нужно никого бросать – ни сестер, ни братьев, ни родителей. Они не расстаются с друзьями, соседями, привычками. Даже переезжая в другую квартиру, можно в любой момент сорваться, поехать к родному человеку, обнять, вдохнуть его аромат, поговорить. А когда переезжаешь в Питер из другого города, чтобы обнять дорогих людей, нужно преодолеть огромное расстояние за бешеные деньги. Поэтому родные всегда вне досягаемости. Они далеко. И это сравнимо со смертельным приговором.
Женя вздохнула, подумав о сестре. Ей вдруг захотелось крепко обнять Киру и сказать, как сильно она скучала по ней. Они редко общались все эти семь лет, а за последний год и вовсе ни разу не созвонились и не списались.
– Когда вы виделись с Кирой последний раз? – спросила Кристина шепотом, чтобы не разбудить родителей. Часы показывали половину одиннадцатого, а в семье Котовых любили задергивать темные шторы уже в десять.
Женя задумалась, наблюдая за кузиной: та пыталась без лишнего шума перетащить чемодан из царской парадной в квартиру с драными обоями.
Заминка вышла не из-за того, что ей нужно было вспомнить точное количество лет, месяцев и недель с последней встречи с сестрой, а для того, чтобы не показаться слишком обеспокоенной этими цифрами. Она и вовсе бы с удовольствием проигнорировала этот вопрос, но отмалчиваться было некрасиво.
– Она приезжала на каникулы в Камск четыре года назад. Больше мы не виделись. Когда я была на вашем новоселье и предложила Кире встретиться, она сказала, что «катастрофически занята» и напишет, как освободится. На это я ответила: «Хорошо». И знаешь, когда сестра прочитала мое «хорошо»? Через три недели. Три недели! Я же вернулась домой через пять дней после его отправки.
– За семь лет вы встречались только один раз? – удивилась Кристина, наконец преодолев порог в квартиру. Она сильно запыхалась, оставила чемодан у голой стены без обоев и приняла у Жени картину. – И это сообщение, которое она посмотрела через три недели… Ответила что-то на него, извинилась?
– Ничего. Открыла, прочитала и ничего не написала. После этого мы почти не общались. Списывались раз в несколько месяцев. Она спрашивала, как у меня дела.
«А еще я просила ее об услуге: молила показать приемной комиссии картину для творческого конкурса. Ее же, Киры, портрет. Я отправила холст по почте. Если бы работу положительно оценили, я бы приехала в Питер сдавать вступительные экзамены. Но картину не приняли: я не прошла даже первый этап испытаний. Академия художеств так и осталась для меня недосягаемой далекой звездой», – мысленно продолжила рассказывать сама себе Женя.
Кристина продолжала с чем-то возиться, не включая свет.
Женя прошла в прихожую и неуверенно встала на ковер грязными кедами. Когда глаза привыкли к темноте, она оглядела помещение: стены в штукатурке, потолок сыплется, на полу разводы от побелки. Видимо, кто-то пытался ее смыть, но сделал только хуже.
– Четыре года молчания? Ты сейчас серьезно?! – воскликнула Кристина и с ужасом взглянула на Женю. Удивление было таким неподдельным, что она, видимо, забыла о том, что могла разбудить не только родителей, но и соседей по лестничной клетке.
Женя лишь пожала плечами.
– Четыре года редких сообщений, год – молчания, – уточнила она.
Последнее сообщение от Киры было коротким: «Ты не прошла, извини».
«За что извинять?» – подумала тогда Женя. После она задавалась этим вопросом чуть ли не каждый день.
«Извиняются ведь только за то, в чем сами виноваты. Но Кира не член комиссии. Просить прощения у меня как минимум глупо».
Жене если и было за что обижаться на сестру, так это за молчание. Из-за него их жизни вдруг пошли врозь. Появились недопонимание и домыслы. Женя винила себя, сестру, маму. Думала, что проявляла слишком много любви к Кире, что та устала от нее… и еще много чего думала.
Иногда Женя размышляла о том, что недопонимание и резкая тишина в общении сравнимы с оружием. Они могут разорвать отношения точно так же, как мина – человека.
– М-да, ситуация, – выдохнула Кристина, с нетерпением переминавшаяся с ноги на ногу и ожидавшая продолжения истории.
Женя вновь поправила волосы.
– Кстати, до сих пор помню, как она сидела перед мольбертом, а ты стояла, показывая свои локоны… Она любила их рисовать. Хотя нет, скорее, обожала.
Пока кузина говорила, Женя в правой руке сжимала грубую лямку рюкзака. Неприятная матерчатая ткань больно впивалась в нежную кожу, покрасневшую после того, как Женя какое-то время в одиночку тащила тяжелые вещи. Картину тоже хотелось поскорее куда-нибудь пристроить: держать такой негабарит было, мягко говоря, неудобно.
Женины волосы были еще одним признаком любви к сестре. Кира редко стриглась, она отращивала локоны. Чтобы быть ближе к человеку, которым дышит, Женя делала так же.
Пусть сейчас она уже не питала такой болезненной привязанности к сестре, как в детстве, внутри все еще горел огонь. Его, казалось, не потушить. И волосы Жени были тому доказательством.
Даже повзрослев, она неосознанно продолжала копировать сестру – пристрастиями, внешностью, привычками. Женя, как и Кира, любила осень больше, чем весну, выковыривала из еды лук, терпеть не могла пенку в киселе, цокала языком, когда работала над картиной, трогала волосы, когда волновалась. Порой казалось, что Женя – отражение Киры.
Вообще, Женя не была похожа ни на отца, ни на мать, а Кира пошла как раз в них. Родственники говорили, что в Жене прочно засели гены прадедушки – рыжеволосого широкоплечего мужчины с голубыми глазами. И пусть он был единственным рыжеволосым в семье, именно от него ей достались светло-каштановые волосы, которые на солнце отдавали золотом, и глаза цвета неба. Женя не переставала благодарить за это своего родственника, поскольку рыжий цвет волос, пусть и появлявшийся только в ясный день, приближал ее к любимому художнику – Винсенту Ван Гогу.
– Никогда не забуду, какой счастливой ты выглядела, когда позировала ей, – осторожно продолжала Кристина так, будто каждое ее слово